Русскій детективъ

Объявление



Ссылки:
Сюжет
Правила
Объявления администрации
Акции
Ваши вопросы
Партнеры форума:
Интриги османского Востока
Жизнь двора Екатерины Великой Романовы. Сюжеты русской истории
Атлантик Сити: преступная империя


Добро пожаловать в Российскую Империю времен императора Александра II, в Петербург, открывающийся с темной стороны. Это жизнь "среди убийц и грабителей", с которыми сражаются лучшие сыщики столицы. Подробнее в сюжете и на игровом поле.

Сердечно приветствуем новых участниц: Марию Александровну и Елену Грановскую!

Время в игре: 1873 от Р.Х.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Русскій детективъ » Академия и энциклопедия » Рассказы о Путилине и другие книги


Рассказы о Путилине и другие книги

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://az.lib.ru/a/antropow_r_l/text_20 … atel.shtml

https://www.litmir.me/br/?b=187778
https://www.e-reading.club/book.php?book=1040398

0

2

Король русских сыщиков
Герцензон Борис
Федоров Владимир
СЕРВИЗ ИМПЕРАТОРА

В мае в Петербург ворвалась буйная весна. Ярко сияло солнце, нагревая воздух к полудню почти до летней жары. Император Всея Руси Николай Павлович решил прогуляться вдоль Невы в открытом экипаже. Хотелось досыта надышаться свежим воздухом, напоенным ароматом молодой листвы и зацветающих деревьев.

Внезапно подул сильный ветер, превратившийся в ураган, хлынул дождь. Кучер, с трудом удерживая лошадей, обезумевших от разыгравшейся стихии, привез царя во дворец, промокшим до нитки. Государь слег с горячкой, вокруг него хлопотали дворцовые врачи. И трижды каждый день — утром, в обед и вечером — во дворец приезжал французский посол герцог Монтебелло узнать о состоянии здоровья Николая I.

«Как он заботлив», — с умилением думал Николай Павлович, отличавшийся сентиментальностью в быту, и решил в знак благодарности сделать подарок герцогу. Совсем недавно, по специальному заказу, известная фирма Сазикова изготовила и доставила во дворец серебряный кофейный сервиз. Государь выбрал его для презента французу.

Герцог был восхищен и растроган таким дорогим подарком, ведь он был получен из рук самого русского царя.

— Ваше Величество, я никогда этого не забуду!

— Теперь дело за вами, герцог, — благосклонно улыбался император. — Приглашайте меня и государыню пить кофе из нового сервиза. Мы с Александрой Федоровной приедем обязательно.

Посетить французского посла — невиданная милость царя! В посольстве готовились к визиту императора несколько дней. Стены гостиной заново обили шелковой тканью. На мраморной лестнице выстелили пушистый ковер. Повар заранее составил «царское» меню. Из Парижа специально доставили десять бутылок лучшего французского шампанского.

В знаменательный для герцога Мотебелло день, когда он должен был официально пригласить царскую чету на кофе, аудиенция во дворце состоялась по иному поводу.

— Ваше Императорское Величество, — с отчаянием начал посол, когда царь его принял, — сегодня ночью из французского посольства похищен ваш подарок — кофейный сервиз!

Николай Павлович был в страшном гневе. Он вызвал к себе начальника полиции Санкт-Петербурга Галахова:

— Что делает ваша полиция? За что мы платим вам деньги из казны, если прямо под вашим носом крадут царские подарки? Не найдешь кофейный сервиз — на Кавказ сошлю! А в столице назначу нового обер-полицмейстера, — государь махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

В тот же день Галахов собрал всех своих агентов.

— Вот что, любезные, — сказал он им. — Если вы не найдете пропавший сервиз, всех сошлю в Сибирь!

Агенты приуныли. И тут один из них вспомнил, что в Апраксином рынке есть помощник надзирателя, некто Иван Путилин. О его сыскных способностях рассказывали чудеса.

— Он нас выручит, — убежденно говорил агент Галахову. — Найдет пропавший сервиз.

Галахов приказал немедленно доставить в управление этого человека. Через час, воодушевившись надеждой, он беседовал с Путилиным:

— Голубчик, речь идет о важном государственном деле, к тому же запятнана честь полицейского мундира. Пропал сервиз, подаренный нашим императором французскому послу Ты должен его найти! Срок — не более чем два дня. Справишься — повышу в должности, не найдешь — сошлю, куда Макар телят не гонял.

— Ваше превосходительство! Мы с надзирателем Апраксина рынка Шерстобитовым постараемся.

После разговора с Галаховым Путилин поехал к Шерстобитову, который собрал авторитетных петербургских воров и предложил им вернуть сервиз по-хорошему. О такой краже в столичной воровской среде никто ничего не знал.

Путилин настаивал, чтобы осмотрели место кражи, однако в посольство полицейских не пускали, пока не будет получено личное распоряжение герцога. Наконец с письменным разрешением осмотрели комнату, в которой хранился сервиз, после чего Путилин и Шерстобитов убедились, что воров следует искать в самом посольстве.

Справиться с этой задачей было нелегко: оставалось чуть меньше полутора дней, данных Галаховым, а продолжить поиски в посольстве не было никакой возможности. Дело грозило обернуться международным конфликтом. Не сразу, но все-таки друзья решились пойти на хитрость... Честь мундира дорогого стоит.

Шерстобитов знал главу фирмы, изготовившей сервиз, Игнатия Сазикова и даже помог однажды ювелиру отыскать пропавшее драгоценное колье. Долг платежом красен, поэтому обратились к Сазикову. (По традиции, фирмы, которым заказывают сервизы для особо важных персон, изготавливают такие сервизы в двух экземплярах на случай, если вдруг понадобится какой-либо предмет взамен разбитого или утраченного.)

Сазиков сразу согласился отдать копию царского сервиза, благо чертежи заказа сохранились. Сервиз вернули Галахову, а тот немедленно передал его герцогу. Казалось, все были довольны.

Галахов похвалил их:

— Ну орлы! Ввек не забуду того, что вы для меня сделали! — И, как и обещал, назначил Путилина надзирателем Троицкого рынка.

Не успели друзья отметить это событие — нарочный от Галахова:

— Его превосходительство срочно требует Путилина к себе.

Галахов был чернее тучи:

— Что,   мошенник,   меня  обмануть  хотел?! Нашли вора! Он сам сознался в воровстве и указал, кому продал украденный сервиз. Теперь у герцога сразу два одинаковых сервиза! Слава Богу, сам герцог об этом еще не знает — он в отъезде. Теперь уж точно и тебя, и Шерстобитова в Сибирь сошлю. Допрыгались, голубчики!

Как водится, маленькая ложь рождает большую. Опять же — честь мундира, на этот раз того, который к своему телу ближе...

Путилин и Шерстобитов освободили Яшку-вора, которого накануне задержали на рынке за привычным для него делом, и поручили ему... выкрасть один из сервизов из французского посольства. Посла в резиденции ожидали к утру.

Более того, чтобы Яшке никто не помешал, сами сыщики должны были всех слуг удалить из посольства. Как?!

Пошли они к знакомому трактирщику Егорову.

— Степаныч, а давай отметим твой день рождения! Французов из посольства пригласим. Мы знаем, что они любят проводить время у тебя в трактире. Скажи, что день рождения у тебя сегодня и приглашай к пяти часам французскую прислугу.

— Это можно, — хитро щурясь, согласился трактирщик. — А за стол кто платить будет?

— Все расходы на себя берем.

Вечером втрактире Егорова слуги французского посла восхищались накрытым столом: русская водка со слезой и закуска классная; настоящее бордо под дичь; уха со стерлядью и прованские маслины. «День рождения» затянулся допоздна. Яшка успел справиться с заданием и принес сервиз Путилину.

На следующее утро Шерстобитов с честнейшими глазами докладывал Галахову.

— Ваше превосходительство, ошибка вышла. Мы выяснили: никаких двух сервизов в посольстве не было. Был один сервиз, он и остался. Французы — народ легкомысленный. Мало ли что придумают!

Как не допытывался позже герцог у Галахова о подробностях поиска императорского сервиза, начальник Петербургской полиции только смущенно покашливал да что-то бормотал о маленьких тайнах и чести полицейского мундира.

Посол официально пригласил Николая Павловича и Александру Федоровну к себе на кофе. Царь, верный данному обещанию, приглашение принял...

Как видно из этой истории, случалось, начальство вынуждало Путилина пускаться в авантюры.

2014

http://litresp.ru/chitat/ru/Г/gercenzon-boris/korolj-russkih-sischikov/5

0

3

Роман Добрый
(Роман Лукич Антропов)

Гений русского сыска И. Д. Путилин
(Рассказы о его похождениях)

Первая серия.

Книга 8.
Петербургские вампиры-кровопийцы

Страшный бальный гость. Драма в будуаре графини
       Несмотря на поздний ночной, вернее, ранний утренний час (было около пяти часов утра), у роскошного дома-особняка графа и графини Г. царило большое оживление.
       Один из их частых и блестящих балов кончался. Начался разъезд гостей, сплошь принадлежащих к петербургскому высшему свету, к самым отборным сливкам его.
       -- Карета его сиятельства князя В.! -- зычно кричал огромный швейцар в расшитой ливрее с булавой.
       -- Сани ее сиятельства графини С.!
       -- Карета барона Ш.!
       Выкрики шли непрерывно.
       К подъезду, ярко освещенному, подкатывали экипажи.
       Из подъезда, закутанные в богатые собольи ротонды, шубы, шинели, выходили великосветские гости и, поддерживаемые ливрейными лакеями-гайдуками, усаживались в кареты и сани.
       -- Пшел! -- раздавался приказ, и лошади, застоявшиеся на морозе, дружно подхватывали.
       Разъезд затихал.
       Все реже и реже сверкали рефлекторы каретных фонарей у подъезда роскошного особняка, и скоро их уж совсем не стало видно.
       Разъезд окончился, резная, с зеркальными стеклами дверь закрылась.
       В морозной зимней ночи воцарилась удивительная тишина.
       Некоторое время еще из окон графского особняка вырывались волны яркого света от золоченых люстр, бра, канделябр, но мало-помалу огни стали притухать то в одном, то в другом окне.
       Блестяще-феерическая "иллюминация" вечно пирующего в утонченных празднествах-оргиях российского барства погасла.
       Дом-дворец погрузился во тьму.
       Но там, внутри этого палаццо, жизнь еще не совсем замерла.
       Еще сытые, вернее, пресыщенные, развратные лакеи в своих смешных камзолах и гамашах спешно свершали, доканчивали свою работу: крали объедки и опивки с барских столов и приводили в порядок анфиладу роскошных зал и гостиных, стараясь оставить себе поменьше труда на утро, к которому все должно было принять свой обычный вид.
       -- Довольно, ступайте спать... В девять часов утра докончите все остальное! -- внушительно отдал "ордонанс" тучный, упитанный мажордом.
       И все разошлись.
       ...Графиня встретилась со своим великолепным супругом у дверей своей половины.
       -- Ah, vous êtiez la reine du bal, comme toujours, Nadine! Всегда, всегда -- царица бала! -- восторженно поцеловал он руку жены.
       -- Но как я устала! Спокойной ночи, впрочем, утра? hein? -- томно улыбнулась она, целуя его в лоб.
       Вот и ее будуар, такой нарядный, красивый, весь пропахший запахом ее любимых духов.
       -- Скорей, скорей в постель! Je suis fatiguée a la mort... До смерти устала!
       И, упоенная сознанием своей красоты, молодости, блестящего положения в свете, своим сегодняшним триумфом, она направилась через будуар в спальню.
       Но лишь она успела сделать несколько шагов, как вдруг остановилась, вся задрожав и похолодев от ужаса.
       -- Боже мой... Что это?!
       Она пробовала крикнуть, но голоса не было. Она пыталась броситься бежать, но ноги, ее изящные прелестные ножки в бальных туфлях, словно приросли к пушистому ковру ее будуара.
       Высокие китайские ширмы, прикрытые развесистыми листьями пальмы, зашевелились, заколыхались и из-за них показался яркий свет двух огненных огромных глаз, напоминающих собой круглые фонари.
       Миг -- и что-то страшное, бесконечно страшное стало подыматься, расти и одним прыжком ринулось к ней.
       Это "что-то" была фигура какого-то отвратительного чудовища -- не то зверя, не то человеческого существа.
       Обезумевшей от ужаса графине бросились в глаза черная мантия-крылья, развевающаяся вокруг чудовища. Голова -- почти совершенно круглая. Но какая голова!
       Широко раскрытая пасть с толстыми, красными губами, из которых высовывался красный язык, нечто вроде змеиного жала. Огромные круглые глаза чудовища горели багровым светом. Но руки, готовые вот-вот схватить ее, были как бы человеческие.
       -- Ни с места, графиня! Ни одного звука, ни одного движения, иначе вы погибнете, -- раздался в роскошном будуаре хрипло-свистящий шепот страшного чудовища.
       Какой поистине дьявольской насмешкой звучали эти слова: "Ни одного звука! Ни одного движения!"
       И без предупреждения об этом несчастная великосветская красавица не могла, благодаря смертельному страху-столбняку, ни крикнуть, ни двинуться.
       А страшное крылатое чудовище с лицом вампира все ближе и ближе подходило к ней.
       -- Я -- последний гость вашего бала, но и самый страшный, графиня. Что? Вы боитесь меня? О, не бойтесь, я не страшнее тех напудренных, раздушенных лживых господ, которые с лестью на устах, но со смертельной завистью и ненавистью на сердце скользили вот сейчас по паркету вашего дворца. Я -- кровопийца-вампир.
       -- Господи... -- еле слышно слетело с побелевших уст графини.
       -- Да, я -- вампир. Вы никогда не слыхали о существовании этих существ, которые так любят прижиматься к теплым грудям людей и медленно, с наслаждением высасывать капля по капле всю их кровь?.. Но слушайте меня. Я принадлежу к породе особых вампиров: я не щажу мужчин, но всегда щажу женщин... таких красивых, как вы, графиня.
       Голос, несомненно, человеческий, несколько привел в себя великосветскую львицу.
       -- Я... я, кажется, сплю, брежу... или схожу с ума... Что вам надо? Пощадите меня... кто вы?
       Она говорила как бы в припадке сомнамбулизма, тихо, не сводя устрашенных глаз с отвратительного призрака-чудовища.
       -- Кто я? Вы уже знаете. Что мне надо? Вас. Пощадить вас? Хорошо. Я пощажу вас, но с одним условием.
       -- С... каким... условием?..
       -- Вы должны принадлежать мне, или вы погибнете. К утру найдут ваш труп. Он будет белее вашего платья. Я люблю вас, вы должны быть моей. Клянусь вам, вы не знаете, что такое любовь существ особого мира, сверхчеловеческой области!
       И чудовище сделало шаг по направлению к графине.
       -- Au non du ciel... во имя неба, спасите меня! -- громко крикнула она. -- Кто там... спасите...
       Но крик ее был заглушен тяжелыми портьерами, мягкой мебелью, пушистым ковром...
       А вампир все ближе, ближе... Уже его цепкие страшные руки-лапы касаются ее... Уже свет его багровых глаз впивается в ее искаженное ужасом лицо, уже слышно у самых щек, у самых губ его горячее, прерывистое дыхание.
       -- Ах! -- пронесся последний вопль-крик бедной жертвы. Высоко взмахнув руками, она покачнулась, зашаталась и грянулась навзничь, во весь рост.
     

    Граф Г. у Путилина. Видение будочника
       -- Теперь вся надежда на Вас, дорогой господин Путилин! Вы одни только можете расследовать это непостижимое и страшное приключение ночью в будуаре моей жены.
       Такими словами окончил свой рассказ сильно взволнованный граф Г., приехавший к Путилину в два часа дня, стало быть, очень скоро после злополучного бала.
       Признаться откровенно, я, присутствовавший при этом объяснении графа с великим сыщиком, был поражен и озадачен немало.
       -- Как чувствует себя теперь графиня? -- спросил Путилин.
       -- Теперь несколько лучше, хотя все еще в сильно нервном возбужденном состоянии. Около нее -- целый консилиум докторов. Утром же ее нашли лежащей на ковре в глубоком обмороке.
       -- И когда графиня была приведена в чувство, она рассказала вам о страшном ночном приключении?
       -- Да, monsieur Путилин.
       -- Скажите, граф, ваша супруга не страдает нервами?
       -- О нет! До сих пор она не имела понятия ни об истериках, ни об обмороках. Всегда веселая, живая, полная силы, молодости.
       Мой друг погрузился в раздумье.
       -- Конечно, вы были страшно потрясены, граф, но, однако, вы не заметили ли случайно, не произведено ли какое-нибудь хищение из будуара вашей супруги?
       -- Мне кажется, что нет. Все драгоценности, одетые на ней: диадема, колье, серьги, браслеты, кольца -- в целости.
       -- Вы произвели допрос вашей прислуги -- не слышали ли они какого-нибудь шума, не видели ли они кого-нибудь выходящим из дома?
       -- О да. Они клянутся, что ничего не слышали и ничего не видели.
       -- А, кстати, штат вашей прислуги весь налицо? Ни один человек не исчез сегодня поутру?
       -- Все налицо. У меня у самого мелькнула мысль, не является ли это гнусной проделкой какого-нибудь своего, домашнего негодяя.
       -- Я сделаю все от меня зависящее, граф, чтобы пролить свет на это загадочное приключение, -- с чувством проговорил Путилин. -- Помилуй Бог, какие страсти завелись у нас в Петербурге -- вампиры-кровопийцы!
       -- Спасибо, большое вам спасибо!
       Граф распростился с нами и уехал. Когда мы остались одни, мой друг повернулся ко мне и быстро спросил:
       -- Что ты скажешь на это, доктор? Не правда ли, случай чрезвычайно интересный?
       -- Совершенно верно, Иван Дмитриевич, но при этом и чрезвычайно загадочный.
       -- Твое мнение?
       -- Как врачу, мне является мысль, не имеем ли мы дело с любопытным явлением, известным в медицине под определением психоневрозной галлюцинации. У барыньки от всех этих шумных балов могли скрытым, незамеченным образом разыграться нервы настолько, что ее хватил припадок молниеносного помешательства. Ну, а как не врачу, а твоему другу, другу знаменитого сыщика, мне приходит в голову такое соображение: не замешан ли во всей этой драме самый обыкновенный любовный адюльтер... Наши чопорные матроны на этот счет грешат, ей-богу, не менее чем деревенские Матрены.
       -- Браво, доктор! -- оживленно воскликнул мой друг. -- Твое последнее соображение мне нравится...
       -- Ваше превосходительство! -- раздался голос агента в дверях кабинета. -- Какой-то будочник-полицейский домогается вас видеть.
       -- Так впустите его, голубчик.
       В кабинет в своей классически знаменитой форме былых полицейских-будочников почтительно-робко вошел саженный детина. Вошел и вытянулся, руки по швам.
       -- Здравия желаю, ваше превосходительство! -- гаркнул он.
       Путилин улыбнулся. Он сам, вышедший из маленьких полицейских чинов, любил этих наивных, бравых "служивых" и всегда относился к ним мягко, сердечно и в высшей степени доброжелательно.
       -- В чем дело, голубчик? По какой надобности ко мне пожаловал?
       -- По необыкновенной!
       -- Почему же ты в квартал свой не обратился, если у тебя необыкновенный случай?
       -- Так точно, ваше превосходительство, мы обращались с донесением, а нам, как бы сказать, по шее накостыляли.
       -- Нам? -- расхохотался Путилин. -- Кому же "нам" -- тебе и мне?
       Будочник даже засопел от страха.
       -- Ну, ну, выкладывай, что с тобой стряслось.
       -- Так что, примерно, ваше превосходительство, по городу нечистая сила разъезжает! -- с какой-то отчаянной решимостью выпалил он.
       -- Что такое? Нечистая сила?
       -- Так точно-с! Стою это я позавчерась у моей будки, вдруг гляжу, несется, словно вихрь какой, тройка, чуть не прямо на меня. Я, стало быть, еще ямщику крикнул: куда, дескать, дьявол, прешь? Поравнялась со мной, глянул я на седоков, кои в санях сидели, да так и присел наземь. Мать Пресвятая Богородица, страсть-то какая! Не люди в санях сидят, а нечистая сила, черти! Вот как перед Богом говорю, ваше превосходительство! Закутаны-то они в шубы человечьи, а лики-то у них сатанинские, дьявольские.
       -- Какие же именно?
       -- А так, примерно сказать: глаза круглые, навыкате, будто шары какие, и горят это они огненным огнем. Стра-а-асть, голова круглая, губищи -- во какие! -- оттопырены, и из них тоже будто огонь идет. Ахнул я, а тройка уж мимо меня промчалась.
       -- Сколько людей, то бишь, чертей сидело в ней? Один?
       -- Никак нет, только не один... Три будто, а то -- четыре.
       -- А тебе все это не причудилось? Пьян ты не был?
       -- Никак нет, ваше превосходительство.
       -- И больше чем один был в санях?
       -- Больше.
       -- И тебе это не со страху в глазах утроилось?
       -- Никак нет-с!
       -- Один только раз видел заколдованную тройку?
       -- Вчера-с опять видел!
       -- Что же сказали тебе в квартале, когда ты рассказал о своем диковинном видении?
       -- Что будто я пьян, а потом... того... накостыляли.
       -- Ступай. Запишись у агента: кто ты, где твоя стоянка.
       -- Слушаюсь, ваше превосходительство! -- лихо гаркнул будочник и вышел из кабинета.
       -- Однако, -- задумчиво произнес Путилин, -- надо, доктор, действовать и действовать поспешно. Помилуй Бог, первый раз в жизни мне придется иметь дело с существами из оккультических наук! Вампиры-кровопийцы... Гм... Так как я не имею удовольствия принадлежать к разряду красивых женщин, которых они, эти вампиры, милуют, то... то мне грозит смертельная опасность. Так ведь, доктор?
       -- Так, если тебя не вывезет твоя знаменитая "кривая"... -- серьезно ответил я.
     

    Драма в карете княгини В. Петербург в панике
       Прошли сутки, в течение которых я не видел моего друга. Под вечер я получил экстренную записку от него:
       
       "Приезжай, доктор, немедленно. Помимо общего интереса, требуется твоя медицинская помощь. Вампиры не на шутку шалят!

    Путилин".
       Говорить ли вам, с какой быстротой мчался я к Путилину? Скажу только, что ровно через двадцать две минуты я ураганом влетел в его кабинет.
       -- Что такое? -- начал было я. -- И... осекся. На широком диване в сильнейшей истерике билась элегантная красивая дама. Роскошная ротонда на белом тибете свесилась с ее плеч. Черный бархатный лиф был расстегнут.
       -- Аха-ха... xa! А-а-а! -- вырывались из ее прекрасного рта спазматические выкрики.
       -- Доктор, скорее окажи помощь княгине! -- взволнованно обратился ко мне Путилин.
       "Княгине? -- удивился я. -- Час от часу не легче: то графиня, то княгиня..."
       Лицо ее было бледно, с легким синеватым оттенком. Очевидно, это был припадок сильной истерии (histeria magna).
       -- Был кто-нибудь из докторов?
       -- Никого, никого... Скорее, доктор! -- нетерпеливо прошептал мой друг.
       Барынька, очевидно, была в корсете. Прежде всего надо было ее расшнуровать.
       Я подошел к ней, шепнув Путилину:
       -- Покуда я буду оказывать помощь княгине, расскажи хоть в нескольких словах, в чем дело.
       -- Сейчас мне донесли, что у подъезда нашего остановилась карета, что случилось какое-то несчастье. Я, словно предчувствуя что-то недоброе, бросился вниз. Действительно, у подъезда стояла щегольская карета с гербами. Я быстро распахнул дверцу и увидел эту даму, лежавшую в глубоком обмороке. Противоположная дверца была раскрыта.
       -- Не подходите! Ах! Пощадите! -- вдруг раздался дико испуганный крик в кабинете. -- Вампир! Вампир! Кровопийца! Что вы со мной делаете?! Вы хотите высосать мою кровь! Спасите!
       Путилин не докончил начатого рассказа, подошел ко мне и княгине.
       -- Сударыня... княгиня... Ради Бога, придите в себя, успокойтесь, -- прошептал я, стараясь разорвать шнур от ее корсета. -- Не бойтесь меня: я не вампир, а доктор.
       -- Нет, нет, вы лжете... вампир, вампир!.. Аха-ха-ха! -- забилась у меня под руками бедная княгиня.
       Благодарю покорно! Я -- доктор, и вдруг -- кровопийца-вампир!
       -- Иван Дмитриевич, давай скорее из моей сумки морфий и шприц, -- отдал я приказ великому сыщику.
       Путилин подал мне то и другое, продолжая хладнокровно рассказывать далее:
       -- Со слов насмерть перепуганного кучера я узнал следующее: когда карета почти поравнялась с нашим подъездом, до него, кучера, донесся из кареты подавленный крик. Он взглянул в окно кареты и увидел, как из нее быстрее молнии выскочила какая-то черная фигура. Его госпожа лежала, опрокинувшись навзничь. Предчувствуя несчастье, он круто остановил лошадей. Два дежурных агента внесли ее в мой кабинет. Узнав от кучера, кто его госпожа, я послал с ним агента за князем. Он сию минуту должен прибыть сюда.
       Наполнив шприц слабой дозой морфия, я решил сделать новой жертве вампира подкожное впрыскивание, но лишь только я коснулся шприцем ее руки, как опять она вздрогнула, широко раскрыв испуганные глаза, и голосом, полным ужаса, закричала:
       -- Чудовище!!! Спасите!.. Выпивает кровь!
       Она стала рваться с такой силой, что я -- при всем моем желании -- не в силах был сделать укола.
       В эту минуту, к счастью, явился князь В. Узнав, в чем дело, он принялся горячо благодарить Путилина, произошла трогательная сцена с женой, приглашение-просьба "расследовать" дело, и... и, поддерживаемая своим мужем, вторая жертва вампира благополучно покинула кабинет великого сыщика.
       Путилин, смеясь, развел руками.
       -- Вот и все, мой дорогой доктор, что дало мне предварительное следствие.
       -- Да, немного! Зато я попал в сонм кровопийц-вампиров. Вечно ты, Иван Дмитриевич, подведешь меня под какую-нибудь пакость! -- шутливо ответил я.
       Весть о таинственных приключениях с двумя высокопоставленными дамами каким-то чудом с быстротой молнии разнеслась по Петербургу.
       Прошло два дня -- и столица была объята паникой.
       Начиная от фешенебельных гостиных и кончая "улицей", только и было разговоров, что о каких-то извергах, высасывающих кровь из грудей живых людей.
       Даже огненную тройку, запряженную дьяволами, с Сатаной на козлах видели!
       -- И гляжу это я, матушка, и только молитву творю: несется это, матушка, огненная колесница, а в ней -- не к ночи будь помянуто! -- красные хари.
       -- Да неужто? Ахти нас, грешных! -- испуганно прерывали "очевидицу" устрашенные слушатели и слушательницы.
       -- Хорошо! Едет эта самая колесница, вдруг -- стоп! Выскакивают хари звериные -- и прямо ко мне шасть. "Крови, -- кричат, -- крови давай, Анфиса Кузьминична!" Сомлела это я со страха...
       -- И что же, матушка, высосали?
       -- Кровь-то? Высосали, окаянные, почитай, штофа два из меня крови высосали.
       -- А ты как же кровь-то двумя штофами вымерила? Ась? -- смеялись иные скептики.
       В великосветских гостиных таких разговоров, конечно, не было, но зато там шло великолепное и тонко язвительное шушуканье о приключениях с двумя их сиятельствами. Однако вскоре, дня через два, и эти злословия прекратились, ибо... ибо за этот срок мой друг уже насчитал шесть новых жертв неведомых чудовищ, в число которых попали и некоторые из шушукающих великосветских львиц beau mondé'a.
       Тогда паника приняла огромные размеры.
       Немногочисленные газеты того времени захлебывались в истерично-выгодном (для розницы) негодовании.
       
       "Еще новая жертва неслыханных таинственных существ.
       Вчера на груди (левой) графини уже совершенно ясно были видны укусы-проколы. Из графини выпущена вся кровь... Вампиры летают и пьют кровь массы жертв. Где же прославленный гений нашего начальника сыскной полиции господин Путилина?! Наши жены и дочери в смертельной опасности, а наши Лекоки спят..."
       
       -- Ну не дураки ли, доктор? -- со смехом обращался ко мне Путилин, читая эти газетные "ламентации". -- Во-первых, никто из репортеров никогда и не видел "левой груди" графини, княгини, баронессы, а во-вторых... как может обыкновенный смертный поймать "таинственных", "летающих" вампиров? Экие болваны, помилуй Бог!
       -- Ты напал на какой-нибудь след?
       -- Я начинаю выводить мою "кривую"... Вчера я беседовал с некоторыми пострадавшими, но... откровенно говорю тебе, доктор: это -- одно из наиболее темных дел, какие только мне приходилось раскрывать.
       -- Старая песня, Иван Дмитриевич! -- улыбнулся я. -- С этого ты всегда начинаешь, выводя свою кривую.
     

    Двойное превращение Путилина
       Часов около девяти вечера я услышал знакомый звонок.
       Я отстранил лакея и сам открыл дверь. Открыл -- и все-таки спросил, не доверяя своим глазам:
       -- Неужели это ты?
       -- Я... -- прозвучал в передней голос Путилина.
       Лакей, стоявший близ меня и отлично знавший моего гениального друга, сотворил крестное знамение, в ужасе шарахнувшись в сторону.
       Перед нами стояла страшная фигура какого-то легендарного чудовища: черная мантия и -- великий Боже! -- какое страшное лицо... Это было именно то знаменитое лицо вампира, которым бредил до смерти напуганный Петербург.
       В моей полутемной передней сверкала пара круглых огненных глаз.
       -- Ты, верно, не ожидал посещения к себе вампира, доктор? -- тихо рассмеялся Путилин.
       -- Ваше превосходительство, да неужто это вы на самом деле? -- почтительно-робко спросил его мой верный лакей, которого очень любил Иван Дмитриевич.
       -- Я, я, Игнат! Однако, доктор, нам надо торопиться. Идем в твой кабинет, мне надо побеседовать с тобой кое о чем.
       И когда мы вошли в кабинет, он обратился ко мне:
       -- Смотри, доктор, как у тебя чадит лампа. Подверни огонь.
       Покуда я нагнулся над лампой и убедился, что она вовсе не коптит, прошло не более нескольких секунд.
       -- Откуда ты это взял? -- обернулся я к моему другу.
       Обернулся и попятился от удивления: передо мной уже не было страшного вампира, а стоял совершенно мне незнакомый денди, в безукоризненном фраке, в высоких воротниках, туго стянутых черным галстуком.
       Я глупо уставил глаза на это чудесное превращение.
       -- Что это... как же так...
       Признаюсь откровенно, у меня забегали мурашки по спине. Мне мелькнула мысль: да на самом деле, кому я открыл дверь -- Путилину или настоящему вампиру?
       -- Как же так? Очень просто. Смотри, -- великий сыщик указал на скинутые мантию и страшную маску.
       -- Но, ради Бога, что это за маскарад?..
       -- А вот садись и слушай.
       Я сел. На меня глядело совсем иное лицо: за исключением глаз -- ничего похожего на Путилина!
       -- Случай, как тебе известно, играет большую роль в удачных разрешениях самых мудреных проблем. Так вот, случай дал мне в руки маленькую путеводную нить, с помощью которой, быть может, мне удастся размотать запутанный клубок дела о вампирах.
       -- Какая же это нить? -- страшно заинтересованный, спросил я.
       -- Эта вот штучка. -- И Путилин показал мне золотой брелок-жетон. -- Что там написано, я пока тебе не объясню, ибо... ибо могу ошибиться. Скажу тебе только, что все эти дни я с мучительной страстностью отыскивал одно помещение и, кажется, его нашел. Я еду сейчас туда.
       -- А я? -- живо вырвалось у меня.
       -- Увы, доктор, я не могу тебя взять туда. Кстати, ты видишь перед собой барона Ш.
       И он назвал очень громкую фамилию.
       -- Видишь ли, в чем дело: так как я не могу тебя взять с собой, а между тем мало ли что может случиться со мною, ты должен занять известный наблюдательный пост. В случае, если бы я не вышел оттуда, из этого помещения до двух-трех часов ночи, дай знать властям. Вот тебе моя карточка с моим предписанием.
       -- Стало быть, тебе грозит серьезная опасность? -- тревожно осведомился я.
       -- Опасность всегда серьезна? -- отшутился Путилин.
       -- Но куда же ты это денешь? -- спросил я, указывая на проклятую мантию и страшную личину вампира.
       -- Я все это оставлю в шубе? -- невозмутимо ответил он.
       Минут через пять мы уже ехали в карете.
       Не скажу, чтобы я был покоен. Тревога за моего друга, с которым мы были неразлучны во многих делах, копошилась в моей душе.
       "Один... едет неизвестно куда... Почему-то меня не берет с собой... А если он попадется в какую-нибудь дьявольскую ловушку?"
       Я не удержался, чтобы не высказать своих опасений.
       -- Брось, доктор!.. Брось хныкать! Все обойдется. Бог даст, благополучно.
       Мы проехали массу улиц, и наконец карета замедлила ход.
       -- Слушай, кучер, -- кстати, это ведь Х., -- подвезет меня к подъезду этого вот дома. Лишь только я скроюсь в подъезде, Х. поедет дальше, и вы остановитесь вот на том углу. Оттуда -- ваш наблюдательный пост. Понял?
       Я утвердительно кивнул.
       Карета подъехала к красивому темному особняку.
       Путилин быстро выскочил из кареты и постучался в дверь особняка.
       Прошло несколько секунд.
       -- Je prends mon bien... -- донесся до меня его внятно-уверенный голос.
       Дверь распахнулась, и он скрылся в подъезде.
     

    Адамов клуб. Двойник барона Ш.
       Массивная дубовая дверь захлопнулась за Путилиным.
       Он очутился в великолепной прихожей -- вестибюле из мрамора "дикого" цвета, украшенной высокими темно-бронзовыми канделябрами.
       Путилин небрежно сбросил на руки открывшему ему дверь человеку в синем камзоле и белых гамашах свою шубу. На лице того отразилось сильнейшее удивление.
       -- Так рано сегодня, господин барон? -- проговорил таинственный прислужник таинственного помещения.
       -- Еще из наших никого нет? -- процедил сквозь зубы Путилин.
       -- Никого... -- ответил синий камзол.
       -- Теперь слушайте меня, любезный, -- протягивая ему крупную ассигнацию, сказал Путилин. -- Кто бы ни приехал, вы не должны никому говорить ни слова, что я уже в клубе. Понятно? Никому!
       -- Слушаю-сь, господин барон... Покорнейше вас благодарю.
       Путилин стал подниматься по отлогой, широкой мраморной лестнице.
       "Помещение, однако, у них комфортабельное... Сейчас видно, что имеешь дело с аристократами..." -- прошептал светило русского сыска, иронически усмехаясь. Стены всюду были расписаны искусной живописью, но какого-то странного характера.
       Особенно бросался в глаза огромный плафон-картина декоративного письма, находящийся на стене первого зала, как раз против лестницы.
       -- "Гибель Содома", -- прочел Путилин крупную надпись над плафоном.
       На нем, на первом плане, была изображена фигура красивой женщины, заломившей в отчаянии руки. А там, далее, шла возмутительная оргия, приведшая библейский город к страшному концу -- "огненному дождю". Завеса стыдливости была сорвана с самых интимных сторон содомского греха. Впечатление получалось поистине отвратительное для всякого неизвращенного человека.
       Облако изумления отразилось на лице Путилина.
       "Как же это совместить?" -- пронеслось у него в голове.
       Залы были прибраны, но пока безлюдны. Путилин с интересом осматривался по сторонам. Над некоторыми комнатами красовались надписи вроде, например, следующих: "Чистилище", "Преддверие к блаженству", "Месса Содома", "Бассейн живой воды" и т. п.
       В некоторых местах ему бросилась в глаза одна и та же надпись:
       "Не поддавайтесь соблазну женщины, ибо через женщину мир потерял райское блаженство".
       В глубокой задумчивости присел Путилин на один из золоченых стульев гостиной, откуда ему были видны анфилады комнат и вход в них с лестницы.
       -- Так вот он, этот знаменитый Адамов клуб! -- с дрожью в голосе прошептал он.
       О, он давно уже слышал кое-что о нем! До него секретным образом доходили слухи о том, что пресыщенное, жуирующее барство в лице его представителей -- аристократов-мужчин основало какой-то Орден-союз вкупе с клубом, где проводит вечера и часть ночи.
       Ему доподлинно было известно, что несколько раз в неделю часов до одиннадцати-двенадцати ночи к подъезду клуба подкатывают щегольские экипажи, из которых выскакивают великосветские денди. Что именно это за клуб, он не знал, да и мало интересовался. Так, думал он, прихоть, фантазия какая-нибудь, блажь на почве или невинного масонства, или простого оригинальничанья. Правда, иногда мелькала мысль, не является ли этот клуб сколком (только в другом роде) со знаменитого Евина клуба, основанного графиней Растопчиной, известной поэтессой? Но и эта мысль его не тревожила: раз налицо не имеется подозрения о мошенническом или же о политически неблагонадежном сообществе, его роль кончается. Какое он имеет право вмешиваться в "забавы" и "развлечения" частных лиц, да притом еще таких высокопоставленных? "Пусть себе дурят", -- решил он. Но теперь, когда у него мелькнуло одно серьезное подозрение, подкрепленное вещественным доказательством, он решил проникнуть в таинственный особняк. Проник -- и большое недоумение тревожит теперь его душу.
       "Что же это такое: неужели я ошибся? В этом отвратительном месте все кричит о ненависти к женщинам. Судя по всему, вплоть до надписей, это какой-то сектантский корабль, только не хлыстов, скопцов или иных изуверов-сектантов, а какой-то особенный... Всюду -- напоминание о Содоме. Но как же из Содома могли появиться женолюбы? Ведь, по Библии, в Содоме не было ни одного праведника".
       Путилин провел рукой по лбу.
       -- Темно... темно... -- вслух прошептал он. Вдруг он вздрогнул, насторожился. До него донеслись мужские голоса, громкий смех, и в ту же секунду он увидел, как в зал вошли три лица. Один был о военной форме, два других -- в бальных костюмах.
       "Куда они направятся?" -- прошептал Путилин. И, заметив, что они, о чем-то оживленно беседуя, идут в ту гостиную, где он находится, Путилин быстро спрятался за широкую шелковую портьеру.
       -- Да брось, барон, чего ты так разволновался? -- мягким, насмешливым голосом грассировал один денди другому.
       -- Но позвольте, господа, это ведь необыкновенно. Вы слышали, что сказал сейчас наш Игнат? Вы видели ужас, который отразился на его физиономии при виде меня? "Никого еще нет?" -- спросил я его. Вдруг он выпучил на меня глаза, затрясся весь и с трудом, заикаясь, пролепетал: "Никого-с... за исключением вас". -- "Как за исключением меня, когда я только что приехал, болван?" -- дал я на него при вас окрик. "Никак-с нет, вы... вы давно уж приехали". И в ужасе вытаращил на меня глаза, чуть не крестясь. Что вы на это скажете?
       -- Да, это очень странно, -- взволнованно прошептал военный.
       -- Пустяки! Просто болвану или причудилось, или хлопнул остатки нашего шампанского. А вот что ты брелок-жетон свой потерял -- это скверно, барон. И где это тебя угораздило?
       Барон схватился за голову.
       -- Ей-богу, не знаю... Очевидно, в последний раз... тогда, с княгиней...
       -- Это вот посерьезнее твоего двойника.
       -- Я думаю, господа, что нам следует бросить эту затею. И мне, и тебе, барон, и тебе, граф, -- нервно вмешался в разговор военный. -- Пошутили -- и баста. Во-первых, здесь на нас косятся. Мы не присутствуем на наших мессах Содома. Идет уже шушуканье. Нас могут заподозрить в ренегатстве. Во-вторых, il nya pas de cheval qui ne bronche. Конь о четырех ногах -- и тот спотыкается. Можно попасться. А в-третьих, мне очень не нравится потеря тобою жетона и особенно твой двойник.
       Барон побледнел.
       -- Ах, Жорж, ради Бога, не пугай меня этим проклятым двойником! Я боюсь, не к смерти ли это?
       -- Ну, как не стыдно, господа, так бабничать? -- резко проговорил жизнерадостный денди. -- Один-другой бокал шампанского, и ваши страхи рассеются, как дым от сигар. Впрочем... впрочем, хорошо. Я согласен на время превратиться вновь в правоверного члена нашего Ордена-клуба, но с условием, что сегодня ночью мы предпримем последнюю экскурсию в область запрещенного нам царства женщин. Идет?
       -- H... не знаю, -- нерешительно пробормотал военный. -- Как ты думаешь, барон?
       -- Что ж... Если в последний раз, пожалуй... Да к тому же, откровенно говоря, у меня сегодня кошки на сердце скребут. Какое-то отвратительное предчувствие.
       -- Allez donc, mon bon! Пустяки! Итак, через час -- в путь.
       -- По обыкновению, мы выедем вместе, а потом разъедемся, -- возбужденно проговорил тот, кого называли графом. -- У вас намечены визиты?
       -- Да... -- в один голос ответили барон и князь-военный.
       -- Отлично! Ну, а теперь, князенька, идем выпить бокал шампанского. Ты, барон?
       -- Нет, уволь, Вольдемар. Идите, я побуду немного здесь один... Мне надо прочесть письмо.
       Те ушли. Барон остался один.
       Портьера тихо зашевелилась, и из-за нее, скрестив руки на груди, вышел Путилин.
       -- Ну, барон, теперь мы можем побеседовать друг с другом без свидетелей, -- по слогам отчеканил великий сыщик.
       Подавленный крик ужаса вырвался из груди элегантного великосветского жуира.
       Лицо его перекосилось от страха. Глаза, широко раскрытые, готовые, казалось, выскочить из орбит, были прикованы к его страшному двойнику.
       -- Что это... что это... привидение?! Мой двойник?.. Кто ты? -- И барон простер руки вперед, словно желая защититься от зловещего призрака.
       -- Вы спрашиваете, кто я? Нет, я не ваш двойник, а ваша совесть, облеченная в плоть и кровь, любезный барон. Я -- карающий призрак, карающая Немезида.
       Со лба барона падали капли холодного пота. Он, близкий к обмороку, бессильно опустился на софу.
       Путилин подошел к обеим дверям и запер их на ключ.
       -- Ну-с, теперь будем говорить серьезно. Прежде всего, успокойтесь, придите в себя и-- Боже вас сохрани! -- не кричите, ибо последствия этой тревоги могут быть роковыми для вас. Я -- Путилин, начальник сыскной полиции.
       -- Вы? Путилин?! -- вскочил, как ужаленный, барон.
       -- С вашего позволения. Терять времени нельзя. Я буду краток. Вы попались, любезный барон, в преступлении, которое вам должно быть известно.
       -- Позвольте! -- пришел в себя вероломный член Адамова клуба. -- Я вас не понимаю... Что значит весь этот маскарад? Какое вы имеете право...
       -- Потрудитесь взглянуть на это. И Путилин невозмутимо спокойно показал барону небольшой золотой жетон.
       -- Я нашел его... вы догадываетесь где?
       -- Я погиб! -- прошептал жуир, закрывая лицо руками.
       -- Нет. Пока вы еще не погибли. Вы в моих руках, как сами понимаете, ибо я могу сию минуту вас арестовать. Но я вам предлагаю следующее: вы должны поменяться со мною ролями, и за это я обещаю вам не вмешивать вас в это некрасивое дело.
       -- То есть как это поменяться ролями, господин Путилин?
       -- Очень просто: вы останетесь здесь или можете уехать домой, но только не туда, куда вы собирались сейчас, а я вместо вас -- видите, как я похож на вас? -- прокачусь на вашей заколдованной тройке вместе с графом и князем -- вашими приятелями. Вы согласны?
       Вся краска бросилась в лицо барону.
       -- Вы предлагаете мне бесчестие! Это ведь предательство с моей стороны!
       -- Называйте, как угодно.
       -- Ни за что!
       -- Очень жаль. В таком случае я вас арестую. Завтра ваше имя прокатится по Петербургу. Вы погибнете и... ровно ничем не поможете этим вашим сообщникам по... шалостям, ибо одновременно с арестом вас я арестую и тех двух джентльменов, которые только что вышли отсюда. Выбирайте. Но скорее. Я смотрю на часы. Через две минуты -- ваш ответ.
       И Путилин стал смотреть на золотую луковицу. Страшная внутренняя борьба происходила, очевидно, в попавшемся бароне.
       -- Время прошло. Ну?
       -- Я... я лучше застрелюсь! -- с отчаянием в голосе воскликнул барон.
       -- Стреляйтесь. Но тоже скорее. Или... "именем закона"...
       -- Постойте... погодите... Ну, хорошо, я согласен... Вы даете мне честное слово, что я не буду вмешан в эту историю?
       -- Даю.
       -- Что же вы от меня требуете? Что я должен делать?
       -- Слушайте внимательно. Сейчас мы спустимся вниз вместе с вами. Ваши страшные атрибуты у вас в шинели?
       -- Да.
       -- Где вы перевоплощаетесь?
       -- Да тут же в каморке, рядом с вестибюлем. Игнат -- наш верный человек.
       -- Отлично. Я переоденусь в ваш плащ и маску и надену вашу шинель, вы облачитесь в мою шубу, затем вы прикажете Игнату оповестить графа и князя, что ждете их уже в санях. А сами отправляйтесь домой... нет, впрочем, лучше спрячьтесь тут же, в вашем клубе. Этим вы снимете с себя подозрение в измене. Поняли? Вы не будете виноваты ни в чем.
       При виде двух баронов Ш., спускающихся по лестнице, человек в синем камзоле чуть не упал в обморок.
     

    Огненная тройка. Путилин погиб. Гибель Содома
       Время тянулось до удивительности медленно.
       Если вообще ожидание -- вещь не из приятных, то наше ожидание было вдвойне таковым, так как мы оба -- я и милейший агент Х. -- тревожились за участь Путилина, скрывшегося в подъезде неведомого дома.
       -- Что это может быть за дом? -- тихо переговаривался я с X.
       -- Судя по нескольким экипажам, подъехавшим к нему, я думаю, что это клуб или какое-нибудь иное общественное собрание. В такой поздний час в гости ездить не принято.
       -- Но что там делает Иван Дмитриевич?
       -- Будьте покойны, доктор, наш орел зря не прилетел бы сюда.
       -- Однако... один... ночью... в неизвестном помещении, -- пробормотал я. Х. усмехнулся.
       -- Ну, за Ивана Дмитриевича особенно тревожиться не приходится.
       -- Однако, любезный господин X., и орлы попадаются. Смотрите, что это?
       Мы ясно увидели, как из подъезда вышла фигура, закутанная в шинель, и села в поджидавшую тройку. Спустя несколько минут вышли еще две фигуры, так же быстро уселись, ямщик гикнул, и тройка, дружно подхваченная лихими конями, понеслась по направлению к нам. Я, сообразив, что она пронесется мимо нас, напряг все зрение, чтобы лучше рассмотреть таинственных ездоков. В эту секунду, когда она поравнялась с нами, у меня вырвался подавленный крик испуга.
       За исключением ямщика, в санях сидели не люди, а какие-то безобразные чудовища с круглыми головами и огромными огненными глазами.
       -- Огненная тройка! Вампиры! -- прошептал я. -- Вы видели, видели, X.?
       -- Видел, -- спокойно ответил он.
       -- И вы говорите это таким спокойным тоном?
       -- А чего же волноваться, доктор? Мы ведь получили от Ивана Дмитриевича инструкции-приказания.
       -- Да, да... Стало быть, там, в этом доме, обитают эти дьяволы! И там один -- наш друг!
       -- Подождем назначенного часа. Если он не явится, ну, тогда мы начнем действовать.
       Несмотря на кажущееся спокойствие X., я, однако, уловил в его голосе тревожные нотки.
       Вот и этот назначенный час. Путилина не было. Путилин не являлся.
       -- Ну, теперь быстрым аллюром и -- к властям! -- отрывисто бросил X.
       Мы мчались с бешеной быстротой. Вот и Управление, к начальнику которого мне дал карточку мой знаменитый друг.
       Генерал еще не спал. Мой взволнованный вид и заявление, что я по важнейшему делу от Путилина, сделали то, что я немедленно был принят генералом.
       -- Что такое? Что случилось? -- даже привскочил он.
       -- Путилин погиб!
       Я подал ему карточку, рассказывая отрывисто, что сейчас произошло.
       -- И вы видели, доктор, эту заколдованную тройку с тремя вампирами-седоками?
       -- Видел, вот как вижу вас, генерал.
       -- И она отъехала от этого дома?
       -- Да. Ради Бога, торопитесь, генерал. Каждая секунда дорога.
       -- Успокойтесь, я еду сейчас туда сам. Генерал позвонил и начал отдавать целый ряд приказаний.
       Через полчаса по требованию "именем закона" дверца подъезда таинственного дома открылась и в помещении Адамова клуба резко зазвенели жандармские шпоры. Переполох и смятение произошли необычайные. Изумленным властям предстали многие диковинные картины из библейской истории о грешном городе. Изумление и конфуз усугублялись еще тем обстоятельством, что участниками "шалостей" являлись высокопоставленные лица.
       Путилина в клубе не оказалось.
     

    Последний вампир
       -- Не скажу, чтобы я чувствовал себя хорошо, усевшись на эту "дьявольскую" тройку... -- рассказывал нам Путилин в шесть часов утра этой памятной ночи. -- Я не боялся почтенных вампиров, но боялся того, что голосом могу выдать себя и этим самым испортить эффект финального акта курьезно-мрачной трагикомедии. А ты ведь знаешь, доктор, что я люблю работать чисто, доводя дело до бесспорного конца.
       Мы мчались, устрашая прохожих своей диковинной маской. Честное слово, это была забавная история! Я, Путилин, начальник сыскной полиции, -- в роли пресыщенного савраса, пугающего мирных обывателей столицы! Но нечего было делать: чтобы не выдать себя, надо было поступать так же, как поступали эти титулованные идиоты.
       -- Ты куда, Жорж? -- обратился граф к князю.
       -- На бал к Я-вым. Ты разве забыл пари наше? Я дал слово, что проделаю такую же историю, какую ты проделал с графиней Г., но только... может быть, успешнее...
       -- Смотри не попадись! Теперь все в панике...
       -- Увидим! -- хвастливо процедил сквозь зубы князь. -- А ты?
       -- Потом узнаешь. Стой! Ну, я покидаю вас. Bonne chance, полного успеха!
       И с этими словами граф выскочил из саней. Я остался вдвоем с князем.
       -- А ты, барон?..
       -- М... м... не знаю... Я, может быть, поеду домой, -- промолвил я "неопределенным" голосом.
       -- Нет, ты сегодня невозможен! -- недовольно ответил князь.
       Мы подъезжали к ярко освещенному подъезду.
       -- Ну, я сюда. Ты поедешь дальше? -- срывая с себя маску и пряча ее в карман, спросил князь.
       -- Нет, я пройдусь пешком, -- опять промычал я, вылезая из саней.
       Князь скрылся в подъезде.
       Минут через пять я входил в роскошную переднюю -- вестибюль дома Я-вых.
       Тут дежурили ливрейные лакеи-гайдуки в ожидании выхода своих господ.
       Наскоро сбросив шинель упитанному лакею, я быстро поднялся по лестнице и стоявшему у первой площадки лестницы лакею приказал:
       -- Пойди и немедленно вызови ко мне господин Я-ва. Скажи, что барон Ш. просит его по экстренному делу.
       Лакей посмотрел на меня с удивлением, но сейчас же бросился исполнять мое приказание.
       Прошло несколько минут, и ко мне подошел элегантный господин средних лет, во фраке.
       -- Господин Я-ов? -- спросил я.
       -- Да.
       Облако недоумения лежало на его холодном, надменном лице.
       -- Я -- Путилин, начальник сыскной полиции. Мне необходимо переговорить с вами по важному делу. Не найдется ли у вас уголка, где я мог бы объяснить вам причину моего приезда к вам?
       -- Пожалуйста... Сюда вот... -- отвечал он, сильно пораженный.
       Мы вошли в небольшую комнатку.
       -- Признаюсь, я поражен, господин Путилин... В чем дело? -- начал он.
       -- Вы слышали про появление в Петербурге каких-то вампиров, про их жертвы?
       -- Как же, как же...
       -- Ну, так вот, я боюсь, что сегодня, через час, а может быть, и раньше один из них может смертельно напугать вашу супругу. Я приехал избавить ее и вас от этого потрясения. Предупреждаю вас, "вампир" уже в вашем доме.
       -- Что?! -- побледнел, как полотно, Я-ов. -- Вампир у меня?! В моем доме?! Вы... вы шутите, monsieur Путилин?
       -- Не имею этой привычки, особенно с незнакомыми мне людьми, -- отрезал я. -- Скажу вам более, я даже знаю, кто этот страшный "вампир". Вам угодно, чтобы он был пойман?
       -- О, monsieur Путилин! -- взволнованно произнес Я-ов, схватывая меня за обе руки. -- Спасите нас от этого ужаса! Как нам благодарить вас! Я теряю голову... Я ничего не понимаю...
       -- В таком случае мы поступим вот так.
       И я начал диктовать ему мой план. Он, растерянный, пораженный, кивал головой:
       -- Хорошо... хорошо...
       -- А супругу вы предупредите, чтобы она не пугалась. Идемте, господин Я-ов.
       Будуар тонул почти во тьме. Карельская лампа была почти совсем подвернута.
       Дверь будуара тихо раскрылась, и в него вошла высокая фигура дамы в белом платье.
       -- Слава Богу, бал кончился, -- послышался вздрагивающий женский голос.
       В ту же секунду два ярко-огненных глаза вспыхнули во мраке будуара.
       -- Ни с места, сударыня, я -- вампир! Вы должны быть моей, иначе вы погибнете страшной смертью.
       Перед белой фигурой женщины появилась высокая, черная фигура со страшным лицом неведомого чудовища.
       -- Ах! -- вскрикнула в испуге женщина. "Чудовище" бросилось и схватило ее в свои объятия.
       -- Моя! Моя!
       -- Разве? -- вдруг загремел я, выскакивая из-за портьеры. -- Вы думаете, любезный князь, что госпожа Я-ва принадлежит вам? А как же супруг госпожи Я-вой? Господин Я-ов, пожалуйте сюда!
       С зажженным канделябром в будуар ворвался господин Я-ов.
       -- Мерзавец! Негодяй! -- прохрипел он, бросаясь на князя-"вампира".
       Крик ужаса вырвался из груди великосветского "шалуна".
       -- Ну, князь, довольно маскарада! Потрудитесь снять вашу страшную маску. Мы с вами отлично прокатились на тройке, ха-ха-ха!
       Маска слетела с его лица. Он в ужасе уставился на меня.
       -- Что это... барон?
       -- Двойник его, любезный князь, Путилин к вашим услугам!
       Наутро князь-"вампир" застрелился. Барона Путилин не тронул, а графу не поздоровилось. Его карьера была окончена. Ввиду многих щекотливых причин дело об Адамовом клубе было замято. Но Содом все-таки погиб, благодаря не... огненному дождю, а таланту гениального русского сыщика.
     

http://az.lib.ru/a/antropow_r_l/text_08 … ytzy.shtml

0

4

УБИЙСТВО ИЕРОМОНАХА ИЛЛАРИОНА

Вечерня отошла. Братья Александро-Невской лавры, усердно помолясь, разбрелись по своим кельям.

Войдя в свою келью, иеромонах Илларион позвал монастырского служителя Якова:

— Вот что, чадо, принеси-ка ты мне дровец да купи мне табачку нюхательного, знаешь, березинского.

—Слушаю, отче! — браво ответил Яков Петров, служитель, бессрочно отпущенный рядовой.

Он сбегал за дровами, принес их в келью Иллариона.

— Прикажете, отче, затопить?

— Нет... оставь. Сам после это сделаю. А ты — насчет нюхательного зелья.

Яков отправился. Но хоть и в монастыре он живет, а не оставляет его лукавый своими прокля­тыми искушениями да навождениями. Любит Яков малость выпить, ох как любит! Как ни творит молитвы, а дьявол все его на водочку соблазняет...

Так случилось и на этот раз. Отправясь за табаком для иеромонаха Иллариона, повстречал он за оградой лавры приятеля своего, разговорились они и решили зайти в ближайший трактир, раздавить одну посудину с живительной влагой.

— Мне, слышь, братец, некогда. За табаком по­слали меня. Долго прохлаждаться не будем.

Но сильна сила сатаны. От одной посудины перешли к другой, и время в разговорах незаметно прошло.

Было около 8 часов вечера, когда возвратился с «березинским» нюхательным зельем искушенный нечи­стой силой Яков. Не без робости подошел он к келье отца иеро­монаха. «Задаст он мне проборку», — проносилось у него в голове. Постучал. Никакого ответа. Позвонил. Молчание. «Верно, к кому из братии пошел Илларион», — подумал Яков.

Поздно вечером во второй раз попытался он вручить Иллариону пачку табаку, но келья была все так же заперта.

Настала заутреня. Потянулась лаврская братия в церковь, а иеромонаха Иллариона нет среди нее. «Что за чудо? — думает Яков. Неужто отче иеромонах проспал?»

Настала обедня. Опять среди братии не видит Яков Иллариона. «Неладно тут что-то», — решил Яков. Лишь только отошла обедня, он подошел к келье Илла­риона и стал смотреть в замочную скважину... И почти в ту же секунду до этого тихие и спокойно-велича­вые коридоры монастыря огласились страшным, полным ужаса криком Якова:

— Убили! Убили!

Этот крик, гулко подхватываемый эхом монастырских сводов, прокатился по лавре. Из всех келий сразу, толпой, выскочила встревоженная братия.

— Что такое? Кто убит? Кто убил? Господи, спаси, сохрани! — посыпались возгласы испуганных монахов.

— Убили! Убили! Иеромонаха Иллариона убили! — не­истово кричал ошалевший от ужаса Яков, бежавший по коридору.

Монахи бросились за ним. Яков, добежав до кельи иеромонаха Нектария, ворвался туда и прерывистым голосом заговорил:

— Бегите, отче, к благочинному... дайте знать: отец иеромонах Илларион убит!

— Что? Как?!

— Подошел это я к келье его. Дай, думаю, по­гляжу, что такое значит, что отец Илларион ни к утрене, ни к обедне не выходил. Посмотрел в за­мочную скважину, да и обмер. Вижу: лежит Илларион на полу, весь в крови.

— О Господи!.. — вырвался крик ужаса из груди всей монашествующей братии.

— Скорей... скорей... — заволновался монах Нектарий. — К отцу благочинному... к казначею...

Невообразимая паника воцарилась в тихой, безмя­тежной лавре. Братия, бледная, трясущаяся, суетливо перебегала с места на место, охая, крестясь.

Через несколько минут к келье иеромонаха Иллариона подходили: благочинный лавры казначей Нектарий. Сзади пугливо жались монахи.

В три часа дня ко мне в кабинет поспешно вошел, вернее вбежал, правитель канцелярии:

— Ваше превосходительство, страшное злодеяние! Убит иеромонах Илларион из Александро-Невской лавры! Только что нам об этом сообщили!

Я вскочил:

— Сейчас же сообщить прокурору и следователю. Экипаж!

Через десять минут я уже летел к месту убийства. У ворот лавры я встретился с поспешно при­бывшими судебными властями. Наскоро поздоровавшись, мы направились к огром­ному зданию, в котором находились кельи монашествующих.

— Экие негодяи! — ворчал врач, покусывая нервно усы. — И этого места не пощадили! Куда только не ведет преступная воля!

— Сюда... сюда пожалуйте... — понуро указывал нам дорогу пожилой монах с бледным скорбным лицом. Я заметил, как крупные слезы катились по его лицу.

У входа в помещение монастырского общежития нас встретил благочинный.

— Несчастье у нас, господа... — проговорил он, осеняя нас благословением. — Иеромонаха Иллариона убили.

Мы вошли в келью убитого. Тело иеромонаха Иллариона лежало в прихожей головой в сторону входных дверей, руки были распростерты. Мы все склонились над трупом. Лицо покойного было обращено вверх. На нем застыло выражение страха, ужаса и большого физического страдания. Глаза, не закрытые, производили особен­но тягостное впечатление. Горло было проколото в нескольких местах. Зиявшие раны были теперь полны запекшейся кровью. Огромные лужи крови виднелись вокруг всего трупа. Он, казалось, плавал в кровавом озере.

— Отойдите, господа, немного в сторону! — обра­тился к нам доктор.

Мы отошли от окна. Доктор низко склонился над трупом и при­стально стал всматриваться в мертвые глаза Иллариона. Прошло несколько томительных минут.

— Простите, доктор, — начал прокурор, — почему вы так пристально смотрите в глаза убитому?

— А вы не догадываетесь? Видите ли, некоторые современные ученые Запада в области судебной ме­дицины сделали весьма важное и ценное открытие. Оказывается, что в иных случаях глаза убитых, подобно фотографической пластинке, запечатлевают образ убийцы. Случается это тогда, когда предсмертный взор жертвы встречается со взглядом убийцы... К сожалению, в данном слу­чае этого, очевидно, не произошло. Зрачок тусклый, потемнивший... да... да... ничего, ровно ничего не видно. Однако будем осматривать труп.

На правой ладони убитого виднелся глубокий порез.

— Несчастный отчаянно защищался... Видите эту рану на руке? Он хватался за нож убийцы, стараясь его обезоружить, — продолжал доктор.

— А вот и орудие преступления, — сказал я, под­нимая с пола два ножа. — Один из них — хлебный, другой — перочинный... Лезвие его согнуто.

— Убийца, очевидно, во время борьбы поранил из­рядно себе руки. Видите, вся ряса убитого иеромонаха испачкана отпечатками кровавых пальцев, — вмешался судебный следователь.

Доктор все еще возился с осмотром трупа. Я, прокурор и следователь занялись тщательным осмотром кельи несчастного иеромонаха.

За перегородкой этой комнаты виднелась большая лужа крови у окна. Брызги крови попали и на подоконник, и на лежавший тут расколотый сахар. В большой комнате кровь заметна в разных направлениях. Комод, шкатулка — взломаны.

— Убийство совершено с целью грабежа, — заметил я.

— Без сомнения, — ответил следователь.

На стуле мы нашли тяпку, употребляемую для колки сахара. На комоде, на шкатулке, на столе — везде крова­вые следы рук.

— Да, убийца порезал себе руки... — заметил я. — Это очень важная и ценная улика.

— Семь проколов горла! — обратился к нам док­тор, покончивший с осмотром трупа. — Убийца в ожесточенной борьбе не мог, очевидно, сразу нанести быстрый и сильный удар. Он медленно и постепенно прокалывал горло своей жертвы.

Я подошел к печке и открыл ее. В ней вид­нелась большая куча золы. Труба была не закрыта. Я стал рыться в золе и вскоре нашел две жестяные пуговицы.

— Ага! — воскликнул я. — Эти пуговицы доказывают, что убийца сжигал в печке носильное платье, свое, разумеется.

Покончив с осмотром и распорядившись об отправке трупа в медико-хирургическую академию для вскрытия, мы приступили к первоначальному до­просу.

— Скажите, отец благочинный, слыл ли покой­ный за человека особенно состоятельного?

— Не думаю. Мне, конечно, в точности не известно, сколько у усопшего было денег, но предполагаю, что о больших деньгах не может быть и речи. Так, несколько билетов, по всей вероятности.

— Нет ли у вас подозрения на кого-либо? Вам, конечно, лучше должны быть известны распо­рядки вашей монастырской жизни, равно как и лица, здесь бывающие.

— Откровенно вам скажу, в ум не могу взять, кто бы это мог решиться на столь страшное злодеяние, — развел руками благочинный.

Надо было нам самим нащупывать след к рас­крытию злодея. Я велел позвать монастырского служителя Якова. Он повторил свой, уже известный нам, рассказ о том, как его покойный посылал за табаком и т. д., и как, наконец, он обнаружил убийство.

— Покажи-ка, братец, твои руки! — приказал я ему.

Он спокойно их протянул. Мы все впились в них глазами, особенно доктор. Руки были чистые, без малейшего пореза.

Я отпустил Якова и обратился к казначею лавры:

— Скажите, отец казначей, кто у вас прежде служил в должности прислужников?

Казначей назвал. Я приказал агенту Назарову записать их.

— Ну а кто за последнее время посещал лавру?

Среди некоторых лиц казначей назвал, между прочим, Ивана Михайлова, который до сентября прошлого года был монастырским служителем.

— А не знаете ли вы, когда в последний раз был в лавре этот Иван Михайлов?

Тут из среды братии выдвинулись два монаха и заявили, что видели этого Михайлова в лавре не далее как третьего дня, то есть накануне убийства иеро­монаха Иллариона. Михайлов явился в лавру без всякой надобности, провел целый день накануне убийства, ночевал в лавре, затем появился также в день совершения преступления. Это было весьма важное и ценное указание!

— Где же мог у вас ночевать Михайлов? — спросил следователь.

— Наверно, в сторожке у кого-либо из сторожей.

Мы приказали позвать всех сторожей. Один из них заявил, что ночевал Михайлов у него, что он, Михайлов, собирался в 10 часов ве­чера уехать к себе на станцию Окуловка.

— Ну, теперь за работу! — тихо сказал я прокурору и следователю. — Будьте спокойны, господа, я вам скоро представлю убийцу...

— Мы не сомневаемся в вашей кипучей энергии и в вашем таланте, ваше превосходительство, — ответили они.

В тот же день поздно ночью я призвал к себе нескольких агентов.

— Вот в чем дело, господа. У Назарова записаны лица, служившие раньше в лавре, бывавшие там в последнее время. Вы ознакомьтесь с этим списком и немедленно начните их поиски. Дей­ствуйте с крайней осторожностью, чтобы не спугнуть действительного преступника. Соберите о них самые тщательные сведения и по мере получения их докладывайте мне.

Отпустив их, я велел позвать к себе Назарова, энергичного и ловкого чиновника сыскной полиции, отлично зарекомендовавшего себя целым рядом удачно выполненных розысков.

— Ну, Назаров, вам предстоит случай отли­читься, так как убийство иеромонаха Иллариона яв­ляется далеко не заурядным преступлением. Дерзость, с какой убийца не побоялся совершить свое злодеяние в стенах лавры, в общежитии монашествующих, чистота, наконец, «работы» (подумайте, никто не слыхал ни малейшего звука борьбы) — все это показывает, что мы имеем дело с достаточно смелым, ловким злодеем.

— Постараюсь всеми силами оправдать доверие ва­шего превосходительства, — отвечал Назаров.

— Завтра с первым утренним поездом вы от­правитесь на станцию Окуловка. Из расспросов сто­рожа лавры, у которого провел ночь Михайлов, я узнал, что Михайлов служил раньше на этой станции стрелочником, затем, будучи уволен, приезжал в Петербург хлопотать о новом поступлении. Имейте в виду, Назаров, что вы должны соблюдать полнейшее инкогнито, чтобы весть о вашем прибытии на станцию Окуловка не дошла — тем или иным путем — до Михайлова прежде, чем вы его схватите и допросите, проведя, конечно, и обыск у него. Я дам вам официальный лист, в котором предписываю всем местным властям оказывать вам немедленное и энергичное содействие во всем, что вы найдете необходимым предпринять.

Я сел за стол, написал эту бумагу и, вручая ее Назарову, сказал:

— Ну, смотрите же, Назаров, без победы лучше ко мне и не возвращайтесь. Весь Петербург взволнован страшным убийством, нам необходимо как можно скорее успокоить общественное мнение.

Назаров откланялся. Утром в 8 часов 30 минут он выехал на станцию Окуловка.

Всю дорогу Назаров, зная, как часто, совершенно случайно, из обрывка какой-либо фразы удавалось напасть на верный след или хоть поймать кончик таинственной нити преступления, незаметно ко всему приглядывался, прислушивался. Из вагона второго класса он переходил в третий, просиживал там некоторое время, выслеживая, нет ли в вагоне кого-нибудь из окуловцев и не заговорит ли кто-нибудь о зверском убийстве в Александро-Невской лавре.

Эти маневры, однако, не приносили пока никаких желаемых результатов; правда, в поезде много говорилось об убийстве отца Иллариона, но все эти раз­говоры мало относились к делу, представляя собойчисто вагонную болтовню, на которую столь падокрусский человек. Тогда Назарова осенила другая мысль. Он ловко завязал разговор с людьми из кондукторской бригады.

— Вы сами не из Окуловки? — спросил он одного кондуктора.

— Нет. А что?

— Да так... человечка одного мне надо там разыскать... о месте он хлопочет.

— А ты о Степане Кондратьиче, слыхал, — вмешался в разговор другой кондуктор, — вот как раз на Окуловке, о которой господин заговорил, какой-то бывший служащий здорово деньги тратит, кутит.

— Кто такой? — равнодушно спросил Назаров, хотя сердце его так и запрыгало.

— А вот этого, господин, не сумею вам ска­зать. Я от служащих других это слышал. Рассказывали они, будто этот человек прежде кем-то служил при станции, а потом его уволили. Уди­вительное дело! И откуда только люди столько денег берут, что по трактирам, да по девицам гуляют? Тут вот работаешь, а только-только семью про­кормишь...

Разговор прекратился. Этот счастливый случай укрепил Назарова в еще большей уверенности, что розыски, предпринятые для поимки преступника, на­правлены по верному пути. Он сгорал от нетерпения скорее прибыть на станцию Окуловка и начать облаву на хищного двуногого зверя. Жар ищейки-охотника проснулся в нем и овладел им с победной силой. Назарову казалось, что поезд тянется особенно медленно. Вот наконец, слава Богу, выкрик кондуктора:

— Станция Окуловка, поезд стоит три минуты!

Был восьмой час вечера. Темная январская ночь, казалось, трещала ледяными иглами лютого мороза. Темный фон ночи несмело прорезывал свет станционных фонарей. Желтовато-красное пламя керосиновых ламп вы­хватывало из тьмы близнаходящиеся предметы.

На станции сразу все оживилось: пробегали, отдавая приказания, служащие станции, появился станционный телеграфист, забегали багажные кондуктора, раздался стук молоточка о колеса вагонов.

Назаров стоял на платформе станции и нетерпеливо ожидал отбытия поезда. Вот раздалась трель оберкондукторского свистка, глухо в морозном воздухе прохрипел паровозный гудок, и поезд, громко дыша, медленно стал уходить.

Назаров поспешно подошел к начальнику станции:

— Вы начальник станции?

— К вашим услугам.

— Прошу вас в вашу комнату. Я агент сыскной полиции. Необходимо сейчас же переговорить по крайне важному делу.

Придя в кабинет начальника станции, Назаров рассказал ему, в чем дело, и попросил помочь ему в розысках.

— Все, что могу... располагайте мной, — проговорил взволнованный начальник станции.

— Видите ли, господин Бринкер, в этом деле необхо­димо соблюдать величайшую осторожность. Надо, чтобы Михайлов....

— Их двое: один — Иван Михайлов, бывший стрелочник, ныне уволенный, а второй — брат его, Федор, служащий в трактире.

— Прекрасно. Надо, чтобы они не узнали о готовящейся на них облаве. Поэтому я выработал такой план: прежде всего я, конечно, обращусь к содействию полицейской власти, приглашу ее для помощи. Затем вот что: не можете ли вы указать мне из числа ваших служащих какого-нибудь честного, осторожного, осмотрительного, словом, верного и надежного человека, ко­торый знал бы и в лицо, и местожительство Михайлова?

— Могу вам порекомендовать Лукинского, — ответил Бринкер. — Он старший стрелочник Окуловки, за его добросовестность я ручаюсь.

— Прекрасно. В таком случае будьте любезны послать за ним, а я немедленно распоряжусь о вызове станового пристава. Вы позволите мне послать за ним вашего жандарма?

— О, пожалуйста...

Назаров черканул несколько слов на карточке приставу, приглашая его сейчас же явиться с чинами полиции, и через минуту жандарм полетел к нему.

Между тем на станцию явился Лукинский, так хорошо аттестованный начальником станции.

— Ты знаешь, любезный, Михайловых, и осо­бенно Ивана Михайлова? — спросил Назаров, вни­мательно вглядываясь в малосимпатичную наруж­ность старшего стрелочника.

— Как не знать, ваше благородие... Он ведь служил у нас... Пустой человек, а только, ваше благородие, явился он три дня тому назад из Пи­тера и больно много денег с собой привез. Золотые монеты у него объявились и вещи разные. Фу-ты, ба­тюшки, денег-то сколько! Как приехал и давай ку­тить с братом своим, Федором. Дым коромыслом.

— Где же кутили они?

— А в трактире Сметаниной.

— Скажи, Лукинский, как ты думаешь, где они теперь должны быть? — спросил Назаров.

— Да где же им быть, кроме трактира?.. Наверное, там.

Назаров еще раз тихо обратился к начальнику станции с вопросом, можно ли довериться Лукинскому.

— Говорю вам, господин агент, — ответил Бринкер, — я за него ручаюсь.

— Ну, Лукинский, так ты вот что сделай: от­правляйся сейчас же и разыщи, где находятся Ми­хайловы. Если их нет в трактире, то ищи в другом месте. Но помни: ни единым словом не про­говорись им о том, что их ищут! Слышишь?

— Слышу, ваше благородие, будьте спокойны... Сам понимаю.

— И как только ты их найдешь, сейчас же беги сюда! Не мешкай, время дорого. Ну, ступай.

Прошло около получаса, в течение которого Назаров с нетерпением поджидал прибытия местной полицейской власти.

И вдруг произошло то, чего Назаров и, думается, сам начальник станции ожидали менее всего. Произошло нечто водевильное, которое было бы смешно, если бы не было столь грустно... и нежелательно.

Лукинский возвратился на вокзал еле держась на ногах, до такой степени он был пьян. Он шатался из стороны в сторону, язык его совсем заплетался!

— Однако хорошо вы знаете тех людей, которых рекомендуете и за которых вполне ручаетесь! — с негодованием обратился Назаров к сконфуженному и перепуганному начальнику станции. — Знаете ли вы, что благодаря этому весь успех поимки предполагаемых убийц может свестись к нулю?

— Простите, — бормотал Бринкер, — я его никогда не видел пьяным. Экий мерзавец!

— Ты что же это, любезный, нализался раньше вре­мени? А? Обрадовался чему? — напустился на него На­заров. — Ну, говори: отыскал Михайловых?

— О… от... отыскал, — еле пробормотал «пример­ный» старший стрелочник.

— Где же они?

— В трактире.

— В каком?

— В трактире... говорю вам, в трактире...

Как раз в это время прибыл и пристав 3-го стана Крестецкого уезда, коллежский секретарь Краснов всего с одним десятским.

— Неужели у вас нет еще полицейских служи­телей? — обратился Назаров к приставу. — Помилуйте, что мы будем делать с одним десятским? При­дется, быть может, устраивать засаду, а то и силой забирать этих молодцов... Где же другие? Где урядник?

— А черт их знает, где их нелегкая носит! — буркнул пристав.

Взять жандарма со станции было нельзя, так как сейчас должен был прибыть поезд.

— Нечего делать... времени терять нельзя, тем более что этот Лукинский мне очень подозрителен. Кто его знает: очень просто, что предупредил Михайловых. В путь, господа! — воскликнул Назаров.

Шествие, состоящее из пристава, начальника станции, Лукинского, десятского и Назарова тронулось с вокзала. Когда эта процессия вышла с вокзала, она очути­лась в полнейшей тьме. Не было ни луны, ни звезд, ни... фонарей.

Богом спасаемая Окуловка совсем потонула в мо­розной тьме.

— Далеко до трактира Сметаниной? — спросил На­заров.

— Нет, близко... — ответил пристав.

После бесконечных переходов то вправо, то влево Назаров увидел деревянное здание, довольно ярко освещенное. Это и был трактир Сметаниной.

— Вот что, господа, вы останьтесь здесь, у дверей, так как ваше появление может спугнуть Михайловых, а я войду в трактир один, с этим пьяным дураком. Как только я свистну — спешите ко мне.

И сказав это, Назаров, пропуская вперед себя Лукинского, смело вошел в гостеприимное заведение Окуловской купчихи. Обычная обстановка захолустных трактиров. Столы, покрытые красными скатертями, колченогие стулья, буфет-выручка, клубы дыма от махорки и дрянного табаку, нестройный гам от многих голосов и от­вратительный, удушливый воздух, пропитанный винным и пивным перегаром.

— Где же Михайловы? Которые? Указывай! — прошептал Назаров, сжимая руку старшего стрелочника.

Лукинский выдернул руку и пьяным голосом, заикаясь, дерзко проговорил:

— А я почем знаю... Никаких Михайловых тут нет... Ничего не знаю.

— А... вот что! — воскликнул нерастерявшийся Назаров.

И, выхватив свисток, он протяжно свистнул. Почти немедленно в трактир вошли пристав, десятский и начальник станции.

— Немедленно, господин пристав, распорядитесь о том, чтобы все выходы из этого трактира были оцеплены. Этот пьяный негодяй, Лукинский, играет странную роль. Он не желает указать Михайловых.

К счастью, трактир имел только один выход, тот, которым вошли Назаров и его спутники. Около него встал пристав и десятский. В трактире мгновенно наступила мертвая тишина. Посетители, бражничавшие за чаем и водкой, как бы окаменели от неожиданности, страха, испуга.

— Кто из вас Михайловы, Иван и Федор? — резко спросил Назаров.

Молчание. Было слышно, как шипела керосиновая лампа.

— Десятский, буфетчик! Называйте этих лиц. Вы знаете их? Есть среди них Михайловы? — продолжал Назаров.

— Никак нет.

«Я такой-то», «А я такой-то» — послышалось со всех сторон.

— Вам Михайловых? — спросил перетрусивший буфетчик. — Их теперь, действительно, нет, а только они были.

— Когда?

— Да, почитай, минут с двадцать, как ушли. Пили они тут, а потом вдруг явился Лу­кинский, вот этот... что с вами. Подошел он к ним, что-то сказал им, они вскочили, давай его наскоро потчевать... Он стакана три водки выпил. Как только он ушел, бросились из трактира и Михайловы, — повествовал буфетчик.

— Это точно... правильно... так оно и было... — загалдели трактирные посетители.

Было очевидно, что «примерный» Лукинский предупредил негодяев и те обратились в бегство. Назаров зло взглянул на начальника станции.

— Удружили! — бросил он ему.

Бринкер только виновато хлопал глазами.

— Потрудитесь следовать за мной! — сказал Наза­ров своим спутникам, и они все вышли из трактира. — Однако, порядки у вас! — продолжал Наза­ров. — У начальника станции-пьяницы — стрелочники, у господина пристава — никого из чинов полиции, за исключением десятского! Вот тут и производи поимку преступников. Где же его искать? Какие у вас еще тут есть заведения подобного сорта? Где ближайшее?

— Постоялый двор в доме Суворовой, — сказал десятский.

— Скорее, скорее туда! — торопил Назаров.

Подходя к постоялому двору, Назаров увидел быстро выскочившего из ворот молодого человека.

— Кто это?

— Это машинист, Павел, я знаю его.

Однако позже агент узнал, что встреченный у Глебовой (содержательницы двора) человек был вовсе не машинист, а Федор Михайлов.

Желая устранить возможность побега Михайловых из дома Суворова, если бы они оставались еще там, Назаров обратился к приставу:

— Будьте так любезны окружить этот дом по­нятыми.

— Я не могу этого сделать скоро, — ответил пристав.

— Как не можете? — вскипел бедный агент. — Что же мне, из-за ваших порядков упускать из рук преступников, дать им возможность скрыться?

— Но где же я возьму сейчас понятых? — оправдывался пристав.

Назаров понял, что ему придется рассчитывать исключительно на собственные сообразительность иэнергию. По счастью, рядом с постоялым двором Наза­ров увидел дом, ярко освещенный, в окнах которого он разглядел фигуру жандарма. Оказывается, тут шла свадьба, на которой пировал жандарм. Назаров немедленно его вызвал и попросил его оказать содействие.

Оставив у каждого выхода из дома Суворовой по чело­веку, Назаров стал стучаться в двери постоялого двора. В эту минуту жандарм Маслюк, стоявший около двора дома, услышал какой-то шелест, как бы шум шагов человека.

— Ваше благородие, — подбежал к Назарову жандарм, — точно, человек во дворе прячется.

Когда двери постоялого двора были открыты, Назаров, а за ним вся свита поспешно бросились во двор. Во дворе стояли доморощенные экипажи, телеги, сани и виднелась большая груда сложенных дров. Назаров сразу подошел к дровам и начал внимательно вглядываться. Вдруг он испустил радостный крик:

— Ага! Наконец-то попался...

За грудой дров лежал притаившийся человек.

— Ну, вставай, братец, теперь уже все равно ни­куда глубже не спрячешься.

— Берите его, господа! Арестуйте!

В то время пока полиция извлекала из дров Ивана Михайлова, Назаров бросился на чердак дома, где и нашел другого разыскиваемого — Федора Михайлова.

Они оба назвались своими именами.

Назарову сразу бросилось в глаза, что Иван Михайлов был более перепуган и смущен, чем брат его, Федор. Прежде, чем приступить к их обыску, Назаров обратился к Ивану Михайлову:

— Ну ка, любезный, покажи свои руки.

Тот протянул. Они были все изрезаны. Последнее сомнение исчезло. Убийца иеромонаха Иллариона был пойман. Начался обыск.

В кармане пальто Ивана Михайлова было найдено: желтый бумажник, в котором оказалось кредитными бумажками 97 рублей, открытые золотые часы с золо­той цепью, складной медный образок и другие глухие зо­лотые часы с цепью, а также носовой платок. В кар­мане брюк — две пары перчаток: лайковые и замшевые.

У Федора Михайлова было обнаружено: кошелек с окровавленными трехрублевками, 13 золотых монет, из которых 4 русских, а 9—20 франковых, серебро и другие монеты.

На нижнем белье Ивана Михайлова были заметны кровяные пятна.

Составили протокол, вещи, опечатанные печатью пристава, были вручены Назарову, а преступников, впредь до особого распоряжения, подвергли аресту при становом квартале.

Назаров немедленно дал мне телеграмму о поимке преступников. Я сообщил об этом обер-полицмейстеру. По его распоряжению Михайловых от Окуловки до Петербурга сопровождали три жандарма и, кроме того, от станции Вишера — три полицейских надзирателя.

— Молодец, Назаров! — похвалил я энергичного агента, выслушав его доклад. — Ну, давайте мне сюда Михайловых.

Через несколько минут они оба стояли в моем кабинете.

— Вы убили иеромонаха Иллариона? — спросил я.

— Не мы, ваше превосходительство, а я один... — ответил Иван Михайлов.

— Ну, рассказывай, как было дело.

Исповедь его, в первой своей части, была такова: ему 18 лет, вероисповедания православного. В на­стоящее время нигде не служит, дней за двадцать до совершения убийства уволен от должности стрелочника при станции Окуловка. До поступления на же­лезную дорогу был прислужником в Александро-Невской лавре, исполняя обязанность коридорного слуги. Прибыл в Петербург из Окуловки утром 8 января. По приезде пошел в трактир близ лавры, пил чай, потом пошел на фабрику Берта, но не дошел, а остановился ночевать у неизвестных ему чухон. Утром следующего дня был в трактире, пил водку, оттуда пошел на Николаевский вокзал, потом в лавру, где и провел целый день и ночевал с дозволения знакомых ему сторожей.

— В восьмом часу вечера, десятого января, — продолжал убийца, — пришел я опять в лавру и направился прямо в келью иеромонаха Иллариона.

— С целью убить и ограбить его? — спросил я.

— Нет. В то время у меня и мысли этой не было. Просто хотел повидать отца Иллариона, потому ведь, я служил ему. Дверь кельи на ключ заперта не была. Отворил я дверь, вошел в прихожую и громко сказал: «Боже наш, помилуй нас!»

«Аминь!» — послышался голос Иллариона. Я вошел тогда в комнату; из другой комнаты навстречу мне вышел отец Илларион, неся в руке сахар; самовар уже стоял в первой комнате за перегородкой на столе. На нем я заметил какую-то посуду и перочинный нож. В той же комнате на окне лежали два ножа: один — для колки сахара, короткий и толстый, другой — для резания хлеба. По­дойдя под благословение и получив его, мы стали разговаривать. Иеромонах Илларион стал спрашивать меня, что теперь делаю, где служу. Я все ему рассказал, поведав, что приехал в Петербург приискивать себе место на железной дороге.

«Дело, дело, чадо, работать надо... в лености жизнь не угодна Богу, — заговорил отец Илларион. — А теперь давай чайком побалуемся». Он подошел к окну и стал колоть сахар.

В эту самую минуту, будучи уже в хмельном состоянии, меня охватила мысль убитьиеромонаха, кото­рого знал за лицо состоятельное. Я схватил его за подрясник у горла, а он ударил меня наотмашь. Я сильно пошатнулся, он схватил меня в охапку, а я успел схватить перочинный нож и раза два ударил им иеромонаха. В ожесточенной борьбе отец Илларион схва­тил меня за волосы, кусал мои руки, отчего я кричал, наконец, мы оба попеременно, падая и вставая, по­пали в другую комнату. У отца Иллариона в руках был нож, который я силился отнять, а он — удержать, вследствие чего нож согнулся. После того, улучив минуту, я схватил его за горло и большим его ножом сильно ткнул его в горло. Он захрипел и скоро испустил дух. Убедившись, что он кон­чился, я пошел в спальню искать деньги. Сломав верхний ящик комода сахарным ножом, я вынул деньги, вложенные в старый конверт, и пятипроцентные билеты, завернутые в лист бумаги. Из среднего ящика я взял золотые монеты, золотые часы с цепью. Из вещей иеромонаха надел на себя пальто, которое ныне у брата, брюки и перчатки. Свое же пальто, брюки и ситце­вую рубашку я сжег в печи, которая топилась в кельи отца Иллариона. В девятом часу вечера вышел я из кельи, перешагнув через труп иеромонаха. Никого не встретив в монастыре, я вышел из ворот, отправился на станцию Николаевской дороги и поездом в одиннадцать часов вечера уехал в Окуловку. Приехав туда, я отдал пальто убитого брату. Когда он нашел в нем золото и другие вещи и спросил меня, откуда я взял столько добра, я ему сказал: не твое дело. А вскоре меня и забрали. Убийство совершил один, сообщников никаких не имел.

Преданный окружному суду, Иван Михайлов был приговорен к 12 годам каторжных работ.

http://www.e-reading.club/chapter.php/1 … Tom_1.html

0

5

УБИЙСТВО КНЯЗЯ ЛЮДВИГА ФОН АРЕНСБЕРГА,

ВОЕННОГО АВСТРИЙСКОГО ПОСЛА

Вот одно из самых диких и, как потом вы­яснилось, одно из самых бессмысленнейших пре­ступлений, доставившее мне очень много хлопот и тревог... Слава Богу, сыск оказался на высоте, и все окончилось благополучно, если только можно в данном случае говорить о каком-то «благополучии». Но сначала скажу несколько слов об обстоятельствах и времени, когда случилось это неслыханное по своей дикости преступление.

Это было в начале моей деятельности в качестве первого начальника управления сы­скной полиции, учрежденного при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере (потом градоначальнике), в 1866 году. Почти одновременно с этим вводились в практику новые судебные уставы, поэтому между представителями созданных судебных учреждений и сыскной частью часто возникали разные недоумения на почве выяснения взаимных прав и прерогатив.

Случай тяжелого испытания, как для новоучрежденной прокурорской и следственной власти, так и для сыска новой организации, представился в 1871 году, когда с учетом личности убитого и могущих отсюда произойти политических недоразумений было категорически потребовано свыше, чтобы преступники были обнаружены немедленно и во что бы то ни стало...

Итак, 25 апреля 1871 года в девятом часу утра мне сообщили, что австрийский военный посол князь Людвиг фон Аренсберг найден камердинером мертвым в своей постели.

Скажу несколько слов о личности и жизни князя.

Он жил на Миллионной улице в бывшем доме князя Голицына, близ Зимнего Дворца, как раз напротив помещения первого батальона Преображенского полка. Князь занимал весь нижний этаж дома, который окнами выходил на улицу. Квартира имела два хода: парадный — с выездом на Миллионную, и черный. Парадные комнаты сообщались с людскими довольно длинным корридором, оканчивавшимся небольшими сенями. Верхний этаж дома не был занят.

У князя было шесть человек прислуги: камердинер, повар, кухонный мужик, берейтор[7] и два кучера. Но из всех лишь один кухонный му­жик безотлучно находился при квартире, ночуя в людской. Камердинер и повар на ночь уходили к своим семьям, жившим отдельно, берейтор тоже постоянно куда-то отлучался, кучера же жили во дворе в отдельном помещении.

Князь был человек еще не старый, лет под 60, холостой и прекрасно сохранившийся. Он мало бывал дома. Днем разъезжал по делам и с визитами, обедал обыкновенно у своих многочисленных знакомых и заезжал домой только часов около восьми вечера. Здесь час или два отдыхал, а вечер проводил в яхт-клубе, возвращаясь домой с рассветом.

Не желая, вероятно, иметь свидетелей своего позднего возвращения, а может быть, руководствуясь иными соображениями, но швейцара при парадной входной двери князь не захотел держать и настоял на том, чтобы домовладелец отказал ему. Ключ от парадной двери для ночных возвращений он держал при себе. И когда князь днем бывал дома, то парадная дверь оставалась открытой.

Получив известие о смерти князя Людвига фон Аренсберга, я, направив к квар­тиру князя нескольких своих агентов, не теряя ни минуты, сам бросился туда. Вскоре за мной туда же явился прокурор окружного суда, а вслед за ним масса высокопоставленных лиц, в том числе его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Пален, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, австрийский посол граф Хотек, градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант Ф. Ф. Трепов и многие другие...

Дело взволновало весь Петербург. Государь повелел ежечасно докладывать ему о результатах следствия. Надо сознаться, что при таких обстоятельствах, в присутствии такого числа и таких высоких лиц было не только труднее работать и со­ображать, но даже, как мне казалось, было поставлено на карту существование самой сыскной полиции, не го­воря уже о моей карьере. «Отыщи или погибни!» — казалось, говорили мне глаза всех. Надо было действовать...

Предварительный осмотр дал следующее: никаких взломов дверей или окон не было. Злоумышленник (или злоумышленники) вошел в квартиру, очевидно, открыв дверь ключом.

Из показаний прислуги выяснилось, что около шести-семи часов утра камердинер князя вместе с поваром возвратились на Миллионную, проведя всю ночь в гостях. В половине девятого камердинер бесшумно вошел в спальню, чтобы разбудить князя. Но при виде царившего в комнате беспорядка остановился как вкопанный, затем круто повернул назад и бросился в людскую.

— Петрович, с князем несчастье! — задыхаясь, сказал он повару, и они оба со всех ног броси­лись в спальню, где их глазам представилась картина убийства: опрокинутые ширмы, лежащая на полу лампа, разлитый керосин, сбитая кровать и одеяло на полу. Голые ноги князя торчали у изголовья кровати.

— Оставайся здесь, а я пошлю дворника за полицией, — сказал повар.

Накануне этого несчастного дня, т. е. 24 апреля 1871 года, князь по обыкновению пятнадцать минут десятого вечера вышел из квартиры и приказал камердинеру раз­будить себя в половине девятого утра. У подъезда он взял извозчика и поехал в яхт-клуб. Камердинер затворил на ключ парадную дверь, поднялся в квар­тиру и, подойдя к столику в передней, положил туда ключ. (У князя, как я уже говорил, в кармане пальто всегда находился второй ключ, которым он отворял входную дверь, чтобы не беспокоить никого из прислуги; дверь же от квар­тиры оставалась постоянно открытой.)

Камердинер убрал спальню, приготовил постель, опустил шторы, вышел из комнат, запер их на ключ и через дверь, которая соединяла коридор с сенями, отправился в людскую, где его поджидал повар. Через пятнадцать минут камердинер с поваром сели на извозчика и уехали. Вот и все, что удалось узнать от прислуги. 

В спальне князя царил хаос. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что князь был задушен после отчаянного сопротивления. Лицо убитого было закрыто подушкой, а сам он лежал ногами к изго­ловью. Руки были сложены на груди и завернуты в конец простыни, а затем перевязаны оторванным от оконной шторы шнурком. Ноги были тоже завязаны выше колен собственной рубашкой убитого, а около щиколоток — обрывком бечевки. Когда труп приподняли, то под ним на­шли фуражку. Одеяло и подушки валялись на полу, залитом керосином из разбитой и валявшейся тут же лампы. На белье были видны следы крови, вероятно от рук убийц, так как на теле князя никаких ран не было.

По словам камердинера, были похищены разные вещи, лежавшие в столике около кровати: золотые французские монеты, золотые часы, два иностранных ордена, 9 бритв, серебряная мыльница, три револьвера и принадлежавшая покойному пуховая шляпа-цилиндр.

В соседней комнате рядом со спальней вся мебель была пере­вернута. На крышке несгораемого сундука, где храни­лись деньги князя и дипломатические документы, были заметны повреждения и следы крови. Видимо, злоумышленники потратили много сил, чтобы открыть сундук или оторвать его от пола, но толстые цепи, которыми он был прикреплен к полу, не подда­лись. Около окна валялся поясной ремень, на окне стояла маленькая пустая «косушка» и лежал кусочек чухонского масла, завернутый в бумагу. Вот все данные, с которыми предстояло начать поиски.

Чтобы иметь еще какие-нибудь улики, я начал внимательно осматривать убитого и обратил внимание на то, что труп князя лежал головой в сторону, противополож­ную от изголовья кровати. «Это положение трупа не случайное, — подумал я. — Злодеи во время борьбы прежде всего постарались от­далить князя от сонетки, висевшей как раз над изголовьем, чтобы он не смог позвать к себе на помощь спавшего кухонного мужика. Но так мог поступить, очевидно, только домашний человек, хорошо знавший привычки князя и расположение комнат».

Вот первое заключение, сложившееся у меня в те несколько минут, которые я провел у кровати покойного. Само собой разумеется, что этих предположений я не сообщил ни прокурору, ни всему блестящему обществу, присутствовавшему в квартире князя при осмотре.

Я принялся опять за расспросы камердинера, кучеров, конюха, дворника и кухонного мужика. Не надо было много труда, чтобы убедиться, что между ними убийцы нет. Ни смущения, ни сомнительных ответов, вообще никаких данных, бросающих хотя бы тень подозрения на домашнюю при­слугу князя, не обнаружилось. И все-таки я не отказывался от мысли, что убийца князя — близкий к дому человек.

Тогда я вновь принялся за расспросы прислуги, питая надежду, что среди их знакомых найдутся подозрительные лица. Надо сказать, что прислуга покойного князя, полу­чая крупное жалованье и пользуясь при этом боль­шой свободой, весьма дорожила своим местом и жила у князя по нескольку лет. Исключение в данном случае составлял кухонный мужик, который поступил на работу к князю не более трех месяцев тому назад.

Прекрасная аттестация о нем графа Б., у которого он служил десять лет до отъезда последнего за границу, все собранные о нем сведения и правдивые ответы о том, как он провел последнюю ночь, внушали полную уверенность в его непричаст­ности к этому делу.

Я уже хотел закончить его допрос, как вдруг у меня появилась мысль спросить про кухонного мужика, который жил у князя до его поступления.

— Я поступил к князю, когда уже был рассчитан прежде служивший кухонный мужик, по­тому я его не видал и ничего о нем не знаю.

Стоявший тут же дворник при последних словах кухонного мужика сказал:

— Да он вчера был здесь.

— Кто это «он»? — спросил я у дворника.

— Да Гурий Шишков, прежний кухонный мужик, служивший у князя! — последовал ответ.

После расспросов прислуги и дворников оказалось, что служивший месяца три тому назад у князя кухонным мужиком крестьянин Гурий Шишков, только что отсидевший в тюрьме свой срок по при­говору мирового судьи за кражу, заходил за день до убийства во двор этого дома, чтобы получить расчет за прежнюю службу. Но, не дождавшись князя, ушел, сказав, что зайдет в другой раз.

Предчувствие или опыт подсказали мне, что эта личность может послужить ключом к разгадке тайны.

— Но где же проживает Шишков? У кого он сейчас служит или служил раньше?

На эти вопросы прислуга князя ничего не могла ответить, так как никто ничего не знал.

Немедленно я послал агента в адресный стол узнать адрес Шишкова. Прошел томительный час, пока агент вернулся.

— На жительство, по сведениям адресного стола, Гурий Шишков в Петербурге не значится, — вот ответ, который принес агент.

Между тем узнать местожительство Гурия Шиш­кова было весьма важно. Но как это сделать? Подумав, я приказал полицейскому надзирателю Б. немедленно ехать в тюрьму, в которой сидел Шишков, и постараться получить сведения о крестьянине Гурие Шишкове, выпущенном на свободу несколько дней тому назад. Эти сведения он должен был получить от сидевших с Шишковым и еще отбывающих срок наказания арестантов.

Я был вполне уверен, что этот прием даст желаемые результаты.

«Быть не может, — думал я, — чтобы во время трехмесячного нахождения в тюрьме Шишков не рассказал о себе или о своих родных тому, с кем он дружил. Весь вопрос в том, сумеет ли выведать Б. то, что нужно».

Через три часа я уже знал, что Шишкова во время его заключения навещали знакомые и его жена, жившая, как указал товарищ Шишкова по заключению, на Васильевском острове, у кого-то в кормилицах.

Приметы Шишкова следующие: высокого роста, плечистый, с тупым лицом и маленькими глазами, на лице слабая растительность. Смотрит исподлобья.

— Прекрасно, поезжайте теперь к его жене, — сказал я Б., передавшему мне эти сведения, — и если Шишков там, то арестуйте его и немедленно до­ставьте ко мне.

— А если Шишкова у жены нет, то арестовать при­кажете его жену? — спросил меня Б.

— Но не сразу... Оденьтесь на всякий случай попроще, чтобы походить на лакея, полотера, вообще на прислугу. В этом виде вы явитесь к мамке[8], конечно, через черный ход, вызовете ее на минуту в кухню и, назвавшись приятелем ее мужа, скажете, что вам надо повидать Гурия. Если же она вам на это зая­вит, что его здесь нет, то, как бы собираясь ухо­дить, вы с сожалением в голосе скажете: «Жаль, что не знаю, где найти Гурия, а место для него у графа В. было бы подходящее... Шутка сказать, 15 рублей жа­лованья в месяц на всем готовом. За этим я и приходил... Ну, прощайте, пойду искать другого зем­ляка, время не терпит. Хотел поставить Гурия, да делать нечего». Если и после этого она не укажет вам адреса знакомых или родных, где, по ее мнению, можно найти Гурия, то вам надо будет, взяв двор­ника, арестовать ее и доставить ко мне, сделав обыск в ее вещах.

Вот что вышло из этого поручения. Между четырьмя и пятью часами вечера к воротам дома по второй линии Васильевского острова подошел какой-то субъект в стареньком пальто, высоких сапогах и шарфом вокруг шеи. Это был переодетый Б. Он вошел в дворницкую и, узнав там номер квартиры, в кото­рой жила г-жа К-ва, пошел с черного хода и позвонил. Дверь отворила кухарка.

— Повидать бы мне надо на пару слов мамку, — произнес Б. просительно.

Кухарка вышла и через минуту возвратилась с мамой. С первых же слов Б. узнал, что мужа ее в квартире нет. Но когда он довольно подробно объяснил цель своего прихода и сделал вид, что собирается уходить, мамка его остановила.

— Ты бы, родимый, повидался с дядей Гурьяна... Он всегда останавливается у него на квартире, когда без места, а у меня он больше трех месяцев не был, хоть срок ему уже вышел. Неласковый какой-то он стал! — с грустью заключила баба.

Кроме адреса дяди, мамка назвала еще два адреса его земляков, где, по ее мнению, можно было встретить мужа. Когда Б. передал мне весь свой разговор с женой Шишкова, я решил сделать одновременно обыск у дяди Шишкова, крестьянина Василия Федорова, проживавшего по Сергиевской улице кухонным мужиком у греческого консула Р-ки, и еще в двух местах по указанным адресам, где можно было бы рассчитывать застать Шишкова.

Обыск у крестьянина Федорова был поручен тому же Б., которому были известны приметы Гурия, а в помощь ему были командированы два агента...

Несмотря на приближение ночи, был уже на исходе девятый час вечера, Б. с двумя агентами и околоточным надзирателем подъехали на извозчиках к дому по Сергиевской улице. Тотчас звонком в во­рота были вызваны дворники. Из соседнего дома также по звонку явились два дворника, а по свистку околоточного надзирателя — два городовых. Все выходы в доме тотчас были заняты караулом, после чего полицейский чиновник Б. вместе с агентом, околоточным надзирателем и старшим дворником стали взбираться по черной лестнице на второй этаж. Чтобы застать врасплох и исключить воз­можность сопротивления или сокрытия вещей, Б. рас­порядился действиями своего отряда так: старший дворник должен был позвонить у черных дверей и, войдя на кухню, спросить у Василия Федорова о Шишкове, за которым прислала его жена с Васильевского острова.

У черных дверей, которые дворник не должен наглухо затворять, чтобы можно было с лестницы слышать все, что происхо­дит на кухне, и соообразно этому действовать, должны были находиться чиновник Б. и околоточный надзи­ратель. Агент же должен был занять нижнюю пло­щадку лестницы и по свистку явиться в квартиру.

Старший дворник дал звонок. Дверь тотчас отворила какая-то женщина. Появление в кухне дворника, как весьма обычное явление, никого не встревожило, и все продолжали делать свое дело. Дворник, окинув взглядом кухню, прямо направился к невзрачному человеку, чистившему на прилавке ножи.

— Послушай, Василий, мне бы Гурия повидать, там какая-то баба от жены его прислана.

— Да он тут валяется — должно быть, выпивши! — И Василий крикнул: — Гурьяша, поди-ка сюда! Тут в тебе есть надобность!

Из соседней с кухней комнаты с заспанным лицом и мутным взглядом вышел плечистый малый и буркнул:

— Чего я тут понадобился?

Ноне успел он докончить фразы, как его схватили.

— Где эту ночь ночевал?— обратился к Шишкову чиновник Б.

— У дяди, — последовал ответ.

— Василий Федоров, правду говорит племянник?

— Нет, ваше высокородие, это не так. Гурий вышел из квартиры вчерашнего числа около шести часов вечера, а возвратился только сегодня в седьмом часу утра.

Остальная прислуга подтвердила показания дяди об отсутствии племянника в ночь, когда было совершено преступление.

При осмотре у Шишкова было найдено в жилетном кармане 21 рубль кредитными бумажками, из которых на одной трехрублевой бумажке были следы крови. Больше ничего подозрительного не было най­дено ни у Шишкова, ни у его дяди.

Когда обыск был закончен, чиновник Б. приказал развязать Гурия, предупредив последнего, что при малейшей его попытке к бегству он будет вновь скручен веревками. Затем его посадили в карету и повезли в сопровождении чиновника Б. и околоточного надзирателя.

Во время дороги Шишков хранил молчание, исподлобья посматривая на полицейских чинов. Спустя полчаса карета подкатила к воротам Управления сыскной полиции, размещавшегося в то время на одной из самых аристократических улиц города.

Итак, к вечеру того же дня, когда было обнару­жено убийство, был задержан один из подозреваемых.

Между тем все подробности происшествия (вид задушенной жертвы, которая нещадным образом была перевязана или, вернее сказать, скручена веревками; время, которое надо было иметь, чтобы оторвать эту веревку от шторы, не вы­пуская жертвы из рук, так как веревка, очевидно, потребовалась уже после задушения, для безопасности, чтобы не вскочил придушенный, и, наконец, довольно значительные следы крови и повреждений на несгораемом сундуке, прикованном к полу), вместе взятые, убеждали меня в том, что тут работал не один человек, а несколько, друг другу помогавших, и потому ограничиться арестом одного из подозреваемых в убийстве — значит, не выполнить всей задачи раскрытия преступления.

Но как обнаружить сообщников преступления? Признание Шишкова и указание на сообщников, несомненно, облегчили бы поиски преступников. Надеясь на это, я тотчас, по доставлении Шишкова в сыскное отделение, дал знать судебным властям.

По экстраординарности ли преступления или, быть может, потому, что быстрота поимки преступника воз­буждала у лиц судебной власти некоторое сомнение насчет того, не захватила ли полиция по излишнему усердию кого ни попало, Шишкова не потребовали на Литейную для допроса, как это делалось обыкновен­но, а напротив, все высокопоставленное общество, находившееся в квартире убитого, судебные чины и зрители — все без исключения пожаловали в Управление сыскной полиции.

Прокурор и следователи с некоторым недоверием принялись допрашивать Шишкова, но тот упорно отрицал свою виновность. Судебным властям предстояло немало с ним повозиться, но моя роль по отношению к нему была окончена. 

Несмотря на то что Шишков не признавался, я был глубоко убежден, что он, несомненно, один из виновников преступления. Я решил искать соучастников Шишкова среди преступников, отбывавших наказание в тюрьме вместе с ним, и с этой целью вновь отправил в тюрьму чиновника Б.

Из его беседы с двумя арестантами, которым, как старым знакомым, не раз побывавшим в сыскном отделении, он привез чаю, сахару и калачей, Б. узнал, что Шишков, вообще не лю­бимый арестантами за свою злобность и необщительность, дружил с одним лишь арестантом — Гребенниковым, окончившим свой срок заключения несколькими днями ранее Шишкова. Те же арестанты в общих чертах сообщили Б. приметы Гребенни­кова.

Но всякие следы о местопребывании Гребенникова отсутствовали. Ни родных, ни знакомых обнаружить не удалось.

Узнав от Б. эти подробности, я велел дежур­ному полицейскому надзирателю, чтобы к десяти часам вечера весь наличный состав сыскного отделения был в сборе и ждал моих дальнейших распоряжений.

Около полуночи я собрал агентов и приказал им обойти все трактиры и притоны и собрать сведения о молодом человеке 25—28 лет, высокого роста, с маленькими черными усиками и такою же бород­кой, что-нибудь купившим в одном из этих заведений втечение сегодняшнего дня, причем при расплате он мог рассчитываться французскими золотыми монетами.

— Человек, которого нам нужно найти, — сказал я агентам, — сегодня утром был, вероятно, в сером цилиндре с трауром. Если вы найдете такого госпо­дина, не упускайте его из виду, в крайнем случае — арестуйте и доставьте ко мне. Вам же, — обратился я к полицейскому Б. и двум агентам, — поручаю особенно тщательно осмотреть трактирные заве­дения и постоялые дворы, расположенные по Знамен­ской улице, а именно трактиры: «Три великана», «Рыбинск», «Калач», «Избушка», «Старый друг» и «Лакомый кусочек». В этих заведениях, если вы не встретите самого Петра Гребенникова, которого, ко­нечно, тотчас арестуйте, то от буфетчиков, половых, маркеров и завсегдатаев получите, конечно, при некоторой ловкости, сведения о местопребывании Гребенникова; старайтесь разузнать, есть ли у Гребен­никова любовницы; особое внимание обратите на проституток.

Полчаса спустя один из агентов, юркий М., входил на грязную половину трактира «Избушка». Здесь дым стоял коромыслом: из бильярдной слышался стук шаров и пьяные возгласы. Агент протолкался в бильярдную и, сев за столик, спросил бутылку пива. Публика, если так можно назвать сброд, наполнявший трактир, все прибывала и прибывала. Агент, севший в тени, чтобы не обращать на себя внимания, зорко вглядывался в каждого входившего и прислушивался к разговору. Убедившись, наконец, что в бильярдной Гребенникова нет, М. сел в общий зал недалеко от буфета. Здесь почти все столики были заняты. Две проститутки были уже сильно навеселе, и около них увивались «кава­леры», среди которых агент без труда узнал многих известных полиции карманных воров и других рыцарей воровского ордена.

Часы пробили половину двенадцатого — оставалось мало времени до закрытия заведения. М. перестал надеяться получить какие-либо сведения о Гребенникове. Вдруг его внимание привлек донесшийся до него разговор.

— Выпил, братец ты мой, он три рюмки водки, закусил балыком и кидает мне на выручку золо­той... «Получите, — говорит, — что следует...» Я взял в руки золотой, да уж больно маленький он мне показался. Поглядел, вижу, что не по-нашему на нем написано. «Припасай, — говорю, — шляпа, другую монету, а эта у нас не ходит». «Сразу видно, — говорит он мне, — что вы человек необразованный, во французском золоте ничего не смыслите!» Золотой-то назад взял и «канареечную» мне сунул, ну я ему сорок копеек с нее и сдал. Мне за эти слова обидно стало и говорю ему: «Давно ли, Петр Петрович, форсить в цилиндрах стали? По вашей роже и картуз впору, видно, у факельщика взяли да траур снять позабыли! Это я про черную ленту на шляпе. Ну, а он: «Серая не­образованность», — говорит, да и стрекача дал, конфузно, видно, стало! — заключил буфетчик, обращаясь к сто­явшему у прилавка испитому человеку в фуражке с чиновничьей кокардой, как видно, своему доброму приятелю.

М. выждал закрытия трактира и, когда трактир опустел, подошел к буфетчику и, объявив ему, кто он, расспросил о приметах человека в цилиндре. По всем приметам это был не кто иной, как Гребенников. От того же буфетчика агент узнал, что утром в трактире была любовница Гребенникова — Мария Кислова.

Заручившись адресом Кисловой и объявив буфетчику, что в случае прихода Гребенникова он должен быть немедленно арестован как подозре­ваемый в убийстве, М. отправился к Кисловой. Однако дома он застал только ее подругу, которая сообщила, что Кислова не приходила домой с восьми часов ве­чера (был уже второй час ночи). Сделав распоряжение о немедленном аресте Гребенникова и Кисловой, если они явятся сюда ночевать, М. оставил квартиру под наблюдением двух опытных агентов и отправился в пуб­личные дома на поиски Гребенникова.

В течение целой ночи агенты докладывали мне о своих безрезультатных поисках. Три лица, за­держанные благодаря сходству с Гребенниковым, были отпущены. Явился и агент М. Слушая его доклад, я все более убеждался в том, что сегодня Гребенников будет в наших руках.

Я приказал М. вместе с двумя агентами наблюдать за трактиром «Избушка»; другим агентам — караулить квартиру любовницы Гребенникова, а двенадцати агентам — следить за всеми трактирами по Знаменской и прилегающим к ней улицам.

Как оказалось по справкам адресного стола, Гребенников проживал раньше на Знаменской улице, поэтому и можно было ожидать, что, получив деньги, он явится в один из тех трактиров, где был завсегдатаем.

Около семи часов утра, когда открываются трактиры, агент Б. и два его товарища явились на Знаменскую улицу. Пойти прямо в «Избушку» и ждать прихода Гребенникова или его любовницы Б. не решался из опасения, чтобы кто-либо из знакомых Гребенникова, узнав Б., не предупредил бы того, что в трактире его ждут.

Б. решил наблюдать за «Избушкой» из окон находившейся напротив портерной лавки, однако она еще не была открыта. Агенты стали прогуливаться в отдалении, не выпуская из виду «Избушку»'. Когда портерная открылась, Б., поместившись у окна и делая вид, что читает газету, не спускал глаз с трактира. У другого окна разместился еще один агент. Прошел час, другой, третий...

Приказчик начал недоверчиво посматривать на этих двух немых посетителей. На исходе второго часа в портерную вошел М. и немного спустя другой агент, явившиеся на смену первым двум, которые тотчас удалились. Это дежурство посменно продолжалось до вечера. На колокольне Знаменской церкви ударили ко всенощной...

Вдруг со вторым ударом колокола один из дежуривших вскочил как ужаленный и бросился к выходу... К «Избушке» медленно подходил высокий мужчина в сером цилиндре с трауром. Только он занес ногу на первую ступень лестницы, как неожиданно получил сильный толчок в спину, заставивший его схватиться за перила.

Озадаченный толчком Гребенников (это был он) в первый момент растерялся. Этим воспользовался Б. и обхватил его. Но Гребенников, увидя опасность, сильно рванулся и освободился от сжимавших его рук. Почувствовав себя на свободе, он бросился вперед, но сейчас же попал в руки Ю. Они схватили Гребенникова за руки. Видя, что сопротивление бесполезно, Гребенников покорился своей участи, произнеся с угрозой:

— Какое вы имеете право нападать на честного че­ловека средь бела дня, точно на какого-нибудь убийцу или вора? Прошу немедленно возвратить мне свободу, иначе я тотчас буду жаловаться прокурору! Не на такого напали, чтобы вам прошло это даром. Вы ошиблись, приняли, вероятно, меня за кого-либо другого. Покажите бумагу, разрешающую вам меня арестовать.

— Причину ареста сейчас узнаешь в сыскном отделении! — проговорил в ответ Б., не переставая вместе с агентом крепко держать за руки Гребен­никова. Затем все трое сели в проезжавшую мимо карету и привезли его в сыскное отделение.

Гребенников всю дорогу выражал негодование по поводу своего ареста и обещал пожаловаться самому министру на своевольные действия полиции.

В сыскном отделении Гребенников был обыскан. У него оказались золотые часы покойного князя Аренсберга и несколько французских золотых монет.

Таким образом, к вечеру второго дня после обнаружения преступления оба подозреваемых уже были в руках правосудия. Дальнейший ход дела уже не зависел от сыск­ной полиции, но тем не менее допросы происходили в нашем управлении.

Обвиняемые в убийсте князя Аренсберга Шишков и Гребенников не сознавались в преступлении, и это обстоятельство огорчало всех присутствовавших. Многие выражали мне свое явное неудовольствие на неспособность органов дознания добиться от преступников признаний. Ще­котливое положение, в котором я оказался благодаря упорному запирательству арестованных, за­ставило меня доложить обо всем происходившем моему непосредственному начальнику генерал-адъютанту Трепову.

Трепов тотчас же приехал в управление и вошел в комнату, где содержался Гребенников.

— У тебя третьего дня борода была длиннее, когда тебя видели в доме князя Голицына! — сказал генерал, в упор глядя на Гребенникова.

Гребенников, когда-то служивший письмоводителем у следователя, сразу понял, что его хотят поймать на слове, и, немного подумав, спокойно ответил:

— А где же этот дом князя Голицина? Как же могли меня там видеть, когда я и дома-то этого не знаю!

Этот допрос также не дал никакого результата. Шишков тоже не сознавался, отвечая на все вопросы или фразой: «Был выпивши, не помню, где был», либо молчал.

Прокурор, бесплодно пробившийся с Шишковым битых три часа, заявил мне, что ни ему, ни следо­вателю ни один из преступников не признался.

— Хотя для обвинения уже имеются веские улики, — сказал он в заключение, — но было бы весьма желательно, чтобы преступники сами рассказали подроб­ности совершенного ими убийства.

Моя задача, как я думал, была окончена с честью, а между тем я же должен был, как оказывалось, во что бы то ни стало добиться признания. Это было необ­ходимо для того, чтобы убедить австрийского посла в том, что арестованные были настоящими преступниками, о чем он торопился сообщить в Вену.

Убежденный, что общее мнение присутствующих не оскорбит меня подозрением в применении насилия для получения признания у обвиняемых и получив массу уверений, что успех, если он будет достигнут, будет отнесен к моему искусству в допросах, я решил приступить к окончательному допросу.

По воспитанию и по характеру эти два преступника совершенно не походили друг на друга.

Гурий Шишков, крестьянин по происхождению, совсем не отличался от общего типа преступников из простолюдинов. Мужик по виду и по манерам, он был чрезвычайно угрюм и несловоохотлив. Сердце этого человека, как характеризовали его потом его же родственники, не имело понятия о сострадании.

Товарищ его, Петр Гребенников, происходил из купеческой семьи. В семье он жил в довольстве и даже дома получил некоторое образование. Живя с отцом, занимался торговлей лесом. Он показался мне более развитым, чем Шишков, и более способным к порыву, если задеть его самолюбие — эту слабую струнку даже у закоренелых преступников.

Я решил быть с ним крайне осторожным в выражениях, главное, не быть гневным и устрашающим чиновником, а самым обыкновенным человеком.

— Гребенников, вы вот не сознаетесь в преступлении, хотя против вас налицо много веских улик, но это — дело следствия, — так начал я свой допрос.— Теперь скажите мне, неужели вы, отлично, кажется, понимая судебные порядки, неужели вы до сих пор не отдали себе отчета и не уяснили себе, по какому случаю эта торжественная, из ряда вон выходящая обстановка, при которой производится следствие? Вы видели, сколько там высокопоставленных лиц? Неужели вы объясняете их присутствие простым любопытством? Ведь вы знаете, что если бы это было простое любопытство, оно могло быть удовлетворено на суде. Собрались же они тут потому, что вас велено судить военным судом с применением полевых военных законов. А вы знаете, чем это пахнет?.. — не спуская глаз с лица Гребенникова, с ударением произнес я.

— Таких законов нет, чтобы за простое убийство судить военным судом. Да я и не виновен, значит, меня не за что ни вешать, ни расстреливать... — ответил Гребенников.

— Но это не простое убийство. Вы забываете, что князь Аренсберг состоял в России австрийским военным послом, поэтому Австрия требует, подозревая политическую цель убийства, военного поле­вого суда для главного виновника преступления. А это, как вы сами знаете, равносильно смертной казни. Я вас хотел предупредить, чтобы вы спасали свою го­лову, пока еще есть время.

— Я ничего не могу сказать, отпустите меня спать, — сказал Гребенников.

На этом допрос пока кончился. Необходимого результата не было, но я видел, что страх запал в его душу.

На следующий день в шестом часу утра я был разбужен дежурным чиновником, который доложил мне, что Гребенников желает меня видеть. Я велел привести его.

— Позвольте вас спросить, когда же будет этот суд, чтобы успеть, по крайней мере, распорядиться кое-чем. Все-таки ведь есть близкие люди, — проговорил Гребенников.

И по его голосу я сразу понял, что не для распоряжений ему это нужно знать, а для того, чтобы узнать подробности.

— Суд назначен на завтра, а сегодня идут приготовления на Конной площади для исполнения казни... Вы знаете, какие... На это уйдет целый день...

— Ну так, значит, тут уж ничем не поможешь. За что же это, Господи, так быстро? — с нескрываемым волнением проговорил Гребенников.

Я поспешил успокоить его, сказав, что отдалить день суда и даже, может быть, изменить его на гражданский, зависит от него самого.

— Как так? — с дрожью в голосе проговорил Гребенников.

— Да очень просто! Сознайтесь, расскажите все подробно, и я немедленно дам знать, кому следует, о приостановке суда. А там, если откроется, что убийство князя было не с политической целью, а лишь ради ограбления, то дело перейдет в гражданский суд и за ваше искреннее признание присяжные смягчат наказание. Все это очень хорошо сообразил ваш товарищ Шишков. Он еще третьего дня во всем сознался, только уверяет, что он тут почти ни при чем, а все преступление совершили вы. Вы его завлекли, поставили стоять на улице в виде стражи, а сами душили и грабили без его участия... — закончил я равнодушнейшим тоном.

Эффект моего заявления превысил все ожидания: Гребенников то краснел, то бледнел.

— Позвольте подумать! — вдруг сказал он. — Нельзя ли водки или коньяку?

— Отчего же, выпейте, если хотите подкрепиться, только не теряйте времени, мне некогда.

Я велел подать коньяку.

— А вы остановите распоряжение о суде? — снова переспросил Гребенников.

— Конечно, — ответил я.

Выпив, Гребенников, как бы собравшись с духом, произнес:

— Извольте, я расскажу. Только уж этого подлеца Шишкова щадить не буду. Виноваты мы действительно: вот как было дело.

Картина преступления, которая обрисовалась из слов Гребенникова, а вслед за ним и Шишкова, была такова.

Накануне преступления Шишков, служивший раньше у князя Аренсберга, зашел в дом, где жил князь, в дворницкую.

— Здравствуй, Иван Петрович, как можешь? — проговорил дворник, здороваясь с вошедшим.

— Князя бы увидать, — как-то нерешительно произнес Гурий, глядя в сторону.

— В это время их не бывает дома, заходи утром. А на что тебе князь? — спросил дворник.

— Расчетец бы надо получить, — ответил парень. — Ну, да в другой раз зайду. Прощай, Петрович. — И с этими словами пришедший отворил дверь дворницкой, не оборачиваясь, вышел со двора на улицу и скорыми шагами направился к Невскому.

Дойдя до церкви Знаменья, Гурий Шишков повернул на Знаменскую улицу, остановился у окон фруктового магазина и начал оглядываться по сторонам, словно поджидая кого-то. Ждать пришлось недолго. К нему подошел товарищ (это был Гребенников), и они пошли вместе по Знаменской.

— Ну как?

— Все по-старому. Там же проживает и дома не обедает, — проговорил Гурий Шишков.

— Так завтра, как мы распланировали, на том же месте, где сегодня.

— Не замешкайся, как к вечерне зазвонят, будь тут, — проговорил тихим голосом Шишков.

Затем, не сказав более ни слова друг другу, они разошлись.

На другой день под вечер, когда парадная дверь еще была отперта, Гурий пробрался в дом и спрятал­ся вверху под лестницей незанятой квартиры.

Князь, как мы уже знаем, ушел вечером из дома. Камердинер приготовил ему постель и тоже ушел с поваром, затворив парадную дверь на ключ и спрятав ключ в известном месте.

В квартире князя воцарилась гробовая тишина. Не прошло и часа, как на парадной лестнице по­слышался шорох. Гурий Шишков спустился по лестнице и, дойдя до дверей квартиры, на мгновение оста­новился. Здесь он отворил входную дверь в квар­тиру и, очутившись в передней, прямо направился к столику, из которого и взял ключ, положенный камердинером. Осторожными шагами, крадучись, Гу­рий спустился вниз и отпер взятым ключом парад­ную дверь.

Затем он снова вернулся наверх и стал ждать...

Уже около 11 часов ночи парадная дверь слег­ка скрипнула. Кто-то с улицы ее осторожно приоткрыл и тотчас же закрыл, бесшумно повернув ключ в замке. Затем все смолкло. Это был Гребенников. Немного погодя он кашлянул, наверху по­слышалось ответное кашлянье. После этого условленного знака Гребенников стал подниматься по лестнице.

— Какого черта не шел так долго! — грубо крикнул Шишков на товарища.

— Попробуй сунься-ка в подъезд, когда у ворот дворник пялит глаза, — произнес тот, по­дойдя к Шишкову.

Затем они оба отправились в квартиру князя, где вошли в спальню.

Это была большая квадратная комната с тремя окнами на улицу. У стены, за ширмами, стояла кровать, около нее помещался ночной столик, на котором ле­жали немецкая газета, свеча, спички и стояла лампа под синим абажуром. От опущенных на окнах штор в комнате было совершенно темно.

Гурий чиркнул спичку, подойдя к ночному сто­лику, зажег свечку и направился из спальни в со­седнюю с ней комнату, служившую для князя уборной.

Гребенников пошел за ним. В уборной между громадным мраморным умывальником и трюмо стоял на полу у стены солидных размеров железный сундук, прикрепленный к полу четырьмя цепями. Шишков подошел к сундуку и стал ощу­пывать его руками. Гребенников светил ему. Наконец Шишков, нащупав кнопку, придавил ее пальцем, пластинка с треском отскочила вверх, открыв замочную скважину.

— Давай-ка дернем крышку, — проговорил Гребенников.

Оба нагнулись и изо всей силы дернули за выступающий конец крышки сундука: результата никакого. Попробовав еще несколько раз оторвать крышку и не видя от этого никакого толку, Шишков плюнул.

— Нет, тут без ключей не отворишь...

— Вот топора с собой нет, — с сожалением проговорил Гребенников.

— Без ключей ничего не сделать, а ключи он при себе носит.

— А ты не врешь, что князь в бумажнике дер­жит десять тысяч?

— Камердинер хвастал, что у князя всегда в бумажнике не меньше, и весь сундук, говорил, на­бит деньжищами! — отрывисто проговорил Шишков.

Оба товарища продолжали стоять у сундука.

— Ну, брат, — прервал молчание Шишков, — есть хочется!

Гребенников вынул из кармана пальто трехкопеечный пеклеванник[9], кусок масла в газетной бумаге и все это молча передал Шишкову.

На часах в гостиной пробило двенадцать.

Тогда Шишков и Гребенников опять перешли в спальню и сели на подоконники за спущенные шторы, которые их совершенно закрывали.

— С улице бы не увидали, — робко проговорил Гребенников.

— Не увидишь, потому что шторы спущены, рано, брат, робеть начал! — насмешливо проговорил Шишков, закусывая хлебом.

Четвертый час утра. На Миллионной улице почти совсем прекратилось движение. Но вот издали послы­шался дребезжащий звук извозчичьей пролетки, оста­новившейся у подъезда.

Князь, расплатившись с извозчиком, не спеша вынул из кармана пальто большой ключ и отпер парадную дверь. Затем он, как всегда, запер дверь и оставил ключ в двери. Войдя в переднюю, он зажег свечку и вошел в спальню.

Подойдя к кровати, князь с усталым видом начал медленно раздеваться. Выдвинув ящик у ноч­ного столика, он положил туда бумажник, затем зажег вторую свечу и лег в постель, взяв со сто­лика немецкую газету. Но через некоторое время положил ее обратно, задул свечи и повернулся на бок, лицом к стене.

Прошло полчаса. Раздался легкий храп. Князь, видимо, заснул. Тогда у одного из окон портьера тихо зашевелилась, послышался легкий, еле уловимый шорох, после которого из-за портьеры показался Шишков. Он сделал шаг вперед и отделился от окна. В это же время заколебалась портьера у второго окна, и из-за нее показался Гребенников.

Затаив дыхание и осторожно ступая, Шишков по­минутно останавливался и прислушивался к храпу князя.

Наконец Шишков у столика. Надо открыть ящик. Руки его тряслись, на лбу выступил пот... Еще мгновение, и он протянул вперед руку, ощупывая ручку ящика. Зашуршала газета, за которую он зацепил рукой... Гурий замер. Звук этот, однако, не разбудил князя. Тогда Шишков стал действовать смелее. Он выдвинул наполовину ящик и стал ша­рить в нем, ища ключи. Нащупав ключи, он начал медленно вытаскивать их из ящика, но вдруг один из них, бывших на связке, задел за мраморную доску тумбочки, послышался слабый звон... Храп прекратился. Шишков затаил дыхание.

— Кто там? — явственно произнес князь, поворачи­ваясь.

За этим вопросом послышалось падение чего-то тяжелого на кровать — это Шишков бросился на полусонного князя. Гребенников, не колеблясь ни минуты, с руками, вытянутыми вперед, также бросился к кровати, где происходила борьба Шишкова с князем. В первый момент Гурий не встретил сопротивления, его руки скользнули по подушке, и он натолкнулся в темноте на руки князя, которые тот инстинктивно протянул вперед, защищаясь. Еще момент — и Гурий всем телом налег на князя. Последний с усилием высвободил свою руку и потянулся к сонетке, висевшей над изголовьем. Шишков уловил это движение и, хорошо сознавая, что звонок князя может разбудить кухонного мужика, обеими руками схватил князя за горло и изо всей силы развернул его на постели.

Князь стал хрипеть, тогда Шишков, или из опасения, чтобы эти звуки не были услышаны, или из желания скорее покончить с ним, схватил попав­шуюся ему под руку подушку и ею продолжал душить князя. Когда князь перестал хрипеть, Шишков с остервенением сорвал с него рубашку и обмотал ею горло князя.

Гребенников, как только услышал, что Гурий бро­сился впред к месту, где стояла кровать князя, не теряя времени бросился ему на помощь. Задев в темноте столик и опрокинув стоявшую на нем лампу, он, не зная и не видя ничего, очутился около кровати, на которой уже происходила борьба князя с Шишковым, и тоже начал душить князя. Но вдруг он почувствовал, что руки его, душившие князя, начинают неметь. Ощутив боль и не имея возмож­ности владеть руками, Гребенников ударил головой в грудь наклонившегося над ним Шишкова, опьяневшего от борьбы.

— Что ты со мной, скотина, делаешь! Пусти мои руки!..

Придя в себя от удара и слов Гребенникова, Шишков перестал сдавливать горло князя и вместе с ним и руки Гребенникова, обвившиеся вокруг шеи последнего. Давил он рубашкой князя, которую сорвал с него во время борьбы. Освободив руки Гре­бенникова, Гурий вновь рубашкой перекрутил горло князя, не подававшего никаких признаков жизни.

Оба злоумышленника молча стояли около своей жертвы, как бы находясь в нерешительности, с чего бы им теперь начать? Первым очнулся Шишков.

— Есть у тебя веревка?

Гребенников, пошарив в кармане, ответил отрицательно.

— Оторви шнурок от занавесей да зажги огонь! — проговорил Шишков.

Когда шнурок был принесен, Гурий связал им ноги задушенного князя, из боязни, что князь, очнувшись, может встать с постели.

После этого товарищи принялись за грабеж: из столика они вынули бумажник, несколько иностранных золотых монет, три револьвера, бритвы в се­ребряной оправе и золотые часы с цепочкой.

Из спальни с ключами, вынутыми из ящика стола, Шишков с Гребенниковым направились в соседнюю комнату и приступили к железному сундуку.

Но все их усилия отпереть сундук ни к чему не привели. Ни один из ключей не подходил к замку. Тогда они стали еще раз пробовать оторвать крышку, но все напрасно — сундук не поддавался.

Со связкой ключей в руке Шишков подошел к письменному столу и начал подбирать ключ к среднему ящику. Гребенников ему светил.

Но вот Гурий прервал свое занятие и начал прислушиваться: до него явственно донесся шум проезжающего экипажа. Гребенников бросился к окну стараясь разглядеть, что происходит на улице.

— Рядом остановился... господин... Пошел в соседний дом, — проговорил почему-то шепотом Гребенников.

Вдали послышался шум ехавшей еще пролетки. На лицах Шишкова и Гребенникова выразилось беспокойство.

— Надо уходить... скоро дворники начнут панели мести и тогда... крышка! — проговорил Гурий, отходя от письменного стола.

Оба были бледны и дрожали, хотя в комнате было тепло. Шишков вышел в переднюю. Взглянув слу­чайно на товарища, он заметил, что на том не было фуражки.

— Ты оставил фуражку там... у постели, — сказал он товарищу. — Пойди скорей за ней, а я тебя обожду на лестнице.

Видя страх, отразившийся на лице Гребенникова, Шишков повернулся, чтобы пойти самому в спальню за фуражкой, но тут взгляд его случайно упал на пуховую шляпу князя, лежавшую на столе в передней. Недолго думая он нахлобучил ее на голову Гребенникова, и они осторожно начали спускаться по лестнице. Отперев ключом парадную дверь, они очу­тились на улице и пошли по направлению к Невскому.

Проходя мимо часовни у Гостиного двора, они благоговейно сняли шапки и перекрестились широким крестом. Шишков, чтобы утолить мучившую его жажду, напился святой воды из стоявшей чаши, а Гребенников, купив у монаха за гривенник свечку, поставил ее перед образом Спасителя, преклонив перед иконой колени...

Затем они расстались, условившись встретиться вечером в трактире на Знаменской. При прощании Шишков передал Гребенникову золотые часы, не­сколько золотых иностранных монет и около сорока рублей денег, вынутых им из туго набитого бу­мажника покойного князя.

Так выяснилось и объяснилось дело.

Впечатление, произведенное сознанием Гребенни­кова, было громадное. Австрийский посол граф Хотек лично приезжал благодарить меня и любезно предложил мне походатайствовать за меня перед Его Величеством Императором Австрийским награду.

После признания преступников дело пошло обычным порядком и вскоре состоялся суд. Убийцы были осуждены к каторжным работам на 17 лет каждый.

http://www.e-reading.club/chapter.php/1 … Tom_1.html

0


Вы здесь » Русскій детективъ » Академия и энциклопедия » Рассказы о Путилине и другие книги


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC